Истории из жизни еврейского местечка

Здесь мы можем поговорить о еврейских местечках, рассказать о тех, в которых жили наши родители, наши бабушки и дедушки. Приглашаем не только жителей еврейских местечек, но и всех, кому дорог и интересен этот исчезнувший мир, к нам на форум.

Доктор Айболит

Сообщение Galina Orlova » 05 фев 2011, 15:43

Доктор Айболит


В самом центре Вильнюсе, недалеко от Старого города стоит бронзовый памятник: мужчина в пальто и шляпе, а рядом девочка с кошкой в руках. Надпись на памятнике гласит: "Гражданину города Вильнюса, доктору Цемаху Шабаду, прототипу доброго доктора Айболита".

Именно здесь, в еврейском квартале Вильно, жил прототип доктора Айболита, созданного Корнеем Чуковским. Раньше считалось, что идея сказки возникла у писателя после прочтения книги Хью Лофтинга "Доктор Дулитл и его звери". Но в переписке Чуковского исследователи нашли подтверждение тому, что именно еврейский доктор Шабад, которого Чуковский называл Тимофеем Осиповичем, стал реальным прообразом литературного героя. Чуковский познакомился с доктором Шабадом в 1912 году и дважды останавливался в его вильнюсской квартире.

В своих воспоминаниях писатель оставил такие строки: "Был это самый добрый человек, которого я знал в жизни. Придет, бывало, к нему худенькая девочка, он говорит ей: "Ты хочешь, чтобы я выписал тебе рецепт? Нет, тебе поможет молоко. Приходи ко мне каждое утро и получишь два стакана молока". И по утрам, я замечал, выстраивалась к нему целая очередь. Дети не только сами приходили к нему, но и приносили больных животных… Как–то утром пришли к доктору трое плачущих детей. Они принесли ему кошку, у которой язык был проткнут рыболовным крючком. Кошка ревела. Ее язык был весь в крови. Тимофей Осипович вооружился щипцами, вставил кошке в рот какую–то распорку и очень ловким движением вытащил крючок. Вот я и подумал, как было бы чудно написать сказку про такого доброго доктора. После этого у меня и написалось: "Приходи к нему лечиться и корова, и волчица…"

До недавнего времени этот факт знали только литературоведы, изучавшие творчество Чуковского. Установка памятника ситуацию изменила. Родился доктор в Вильнюсе, окончил Московский университет и по его окончании был тут же отправлен бороться с эпидемией холеры в Астрахань. В 1905 году за участие в антиправительственных выступлениях Шабад был арестован, а затем выслан из страны и продолжил медицинскую карьеру в Германии.

Во время Первой мировой войны доктор служил офицером–медиком в российской армии, а после революции обосновался в Вильнюсе. У него была своя частная практика, он возглавлял местную еврейскую общину, редактировал медицинский журнал, представлял город Вильно в сейме Польши, в состав которой этот город входил до 1939 года. Вильнюсский Айболит основал оздоровительные лагеря для детей и приюты для сирот. Он никогда не отказывал людям в помощи. С бедных денег не брал.

Считается, что именно благодаря доктору Шабаду в Вильнюсском еврейском гетто во время войны не было вспышек инфекций. Он успел проделать огромную работу по медицинскому и гигиеническому образованию населения, написал много публицистических статей о гигиене. Его заповедь "Опрятность - условие выживания" была хорошо известна людям. Шабад не видел ужасов Второй мировой войны, так как умер в 1935 году от заражения крови. За его гробом шли 30 тыс. человек. Магазины и государственные учреждения в тот день не работали.

Среди потомков и дальних родственников доктора Шабада числится не только его внук Цемах Уриэль Вайнрайх, ставший знаменитым американским филологом, но две великие балерины - Майя Плисецкая и Анна Павлова, а также чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник. Именно родственники стали инициаторами установки памятника в Вильнюсе. Воплотил эту идею известный литовский скульптор Ромас Квинтас. А сюжет почерпнули из той самой истории с кошкой, которую описал Чуковский. Это второй памятник доктору. Первый – был установлен в 1936 году возле больницы, где он работал. Но во время оккупации города гитлеровцами, больничный сторож снял бюст и закопал в саду. Сейчас бюст находится в местном музее.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Еврейское местечко Альбрехтово, Белоруссия

Сообщение Galina Orlova » 08 фев 2011, 19:10

Давид Евсеевич Сульман,
(1928 – 2005), Екатеринбург

Часть I. ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА
Немного о происхождении

Родился я 30 декабря 1928 года в Белоруссии, деревне Альбрехтово Россонского района Витебской области в еврейской семье. Географически указанная местность до революции 1917 года считалась в Российской империи, в числе прочих, так называемой «чертой оседлости», то есть территорией России, за границами которой евреям было запрещено проживать без особых разрешений. Указ об этом был издан в 1791 году при императрице Екатерине.

Этим же и другими царскими указами значительно ограничивались гражданские права евреев, в том числе они были лишены права на «землевладение». Поэтому они могли заниматься извозом, торговлей или быть ремесленниками: портными, ювелирами, сапожниками, кузнецами…

В семье нас было трое детей: старший брат Шмера (Саша) 1922 года рождения – участник и инвалид Великой Отечественной войны, имеет боевые ордена, а также сестра Мира 1925 года рождения. (Здесь и далее упоминание о всех наградах и званиях ведется только при полной достоверности об этом).

Нашу семью можно было отнести к семьям среднего достатка, то есть всегда были, хотя и скромно, одеты, обуты и неплохо питались; на игрушки средств не хватало.

Наша мама – Рахиль Натановна, урожденная Усминская, (0.05.1893 – 09.09.1991) была двоюродной сестрой папы Нохем-Исии или Авсея (Евсея) Давидовича Сульмана (20.04.1893 – 10.07.1979). Оба похоронены на еврейском кладбище Екатеринбурга (Северное кладбище на Уралмаше).

Старейший предок, о котором мне пришлось слышать от родителей: был прадед Шмера Усминский. Род его деятельности и даты жизни мне не известны. К сожалению, ничего не знаю о нашей пробабушке. У прадеда были сыновья: Давид (дедушка со стороны папы), Нота или Натан (дедушка со стороны мамы), Наум и дочь Либа (Люба), которая после замужества носила фамилию Рыбакова и жила в Петербурге. Даты их рождения мне неизвестны. Дедушка Натан и Наум были Усминские, а их брат – дедушка Давид получил фамилию Сульман. История эта такова: по взаимной договоренности дедушку усыновили бездетные супруги Сульманы, он считался их единственным сыном и по царским законам освобождался от службы в армии.

Бабушку со стороны папы звали Фейга (Фаня), урожденная Каем. Она умерла в 1900 году, когда моему папе было 7 лет. Дата ее рождения мне не известна.

Одним из видов зарабатывания средств на жизнь у дедушки Давида была развозка по селам дегтя, которым крестьяне и все местное население широко пользовались для смазки осей колес на телегах и других нужд.

Дедушка умер до революции 1917 года, так и не женившись вторично. По словам моей мамы это был очень добрый человек.

Бабушку со стороны мамы звали Рысе-Голда или просто Голда, урожденная Перман. В первые дни войны она оказалась на территории оккупированной немцами, и погибла от их рук в 1941 – 1942 годах. Произошло это в Клястицах. Дату ее рождения не знаю, но было ей около 80 лет.

Здесь следует признаться, что почти ничего не знаю о родителях и ближайших родственниках своих бабушек. Они же, как и большинство женщин дореволюционного периода, были домохозяйками.

Дедушка Натан до революции занимался мелкой торговлей. В молодости он призывался на службу в царскую армию. На моей памяти в начале тридцатых годов у них с бабушкой была шерсточесальная машина (с ручным приводом), с помощью которой вырабатывался войлок для изготовления валенок. Этой машиной за плату пользовалось окрестное население, то есть это была своего рода предпринимательская деятельность, приносившая частично средства к существованию, помимо материально помощи от детей.

Жили они сначала в деревне Альбрехтово, затем когда наша семья оказалась в г. Полоцке и появилась возможность, они переехали к нам. Дедушка Натан умер в марте 1938 года в возрасте 86 лет.

У папы было шесть братьев: Мендель, Гецель, Герсон, Гирш-Бер, Нота, Бейнус, и сестра Лея. Папа был младшим среди них. Всех, кроме дяди Герсона и тети Леи, я в той или иной степени знал и помню. Папа и его братья с юных лет начинали работать; в основном, занимались извозом то есть были возчиками, и мелкой торговлей; имели своих лошадей, знали как их содержать, запрягать и т.д. Образование у них было начальное. Дядя Мендель и его жена Лея, дядя Гирш-Бер с женой Леей и дочерью школьницей Фейгой (Фаней) жили в деревне Альбрехтово. Бездетные дядя Нота с женой Либой (Любой) жили сначала в деревне Альбрехтово, а затем в Оболе. Все они в 1941 году оказались в оккупации и погибли.

У дяди Менделя было шесть сыновей: Тевель, Моисей, Абрам, Давид, Наум, Еер (Юра) и две дочери: Фаня и Аня. Наум и Еер погибли на войне. Старший сын Тевель жил в райцентре Россоны, работал завмагом, в 1937 году по ложному доносу был арестован и пропал где-то в сталинских лагерях. Его семья погибла в оккупации. Один из сыновей – Абрам стал крупным геологом на Урале, орденоносцем, лауреатом Государственной премии. После ухода на пенсию Абрам переехал в Москву. Моисей после войны стал жить в Одессе, Давид – в Днепропетровске. Аня и Фаня осели на Урале – последним их местожительством стал Первоуральск.

У дяди Гецеля и его жены Леи было четверо сыновей. Младший Давид погиб на фронте в начале войны. Другой сын Авсей (Алексей) участник Великой Отечественной войны, командир автобатальона, после войны руководитель крупного автопредприятия в г. Калинине (Твери). Был награжден боевыми орденами. Один из сыновей – Герсон – погиб до войны в Москве, попал под машину. Старший сын Хаим (Ефим) стал инвалидом по болезни еще в молодом возрасте. Дядя сначала жил в деревне Альбрехтово, а затем до и после войны в Калинине (Твери). Во время войны уезжал в Кокчетав, где в то время жила и наша семья.

У папиного брата Герсона (имя его жены не знаю) было пять детей: Эля, Залман, Фаня, Блюма, Сима. Жили они или в Пензе, или в Самаре. Дядя и его жена рано умерли. Малолетних детей опекали до совершеннолетия папа и его братья. Знаю, что в нашей семье жила Фаня, у дяди Ноты – Сима. Затем они все разъехались и обосновались, в основном, в Ленинграде (Санкт-Петербурге).

У дяди Бейнуса и его жены Манухи было трое детей. Из Альбрехтово семья уехала в Харьков, а во время войны в Омск, откуда опять вернулись в Харьков. Их младший сын Гриша участник войны, затем кадровый военный, окончил Военную артиллерийскую академию им. Дзержинского в Москве; имеет боевые награды, демобилизовался (полковник в отставке), затем работал еще 21 год на заводе во Владимире и сейчас на пенсии. Проживает вместе с сыновьями Вячеславом и Анатолием в Германии в Лейпциге. Старший сын (Илья) стал видным врачом-урологом. Братья с семьями проживали во Владимире. Здесь же последние годы своей жизни провел и дядя Бейнус. Дочь Роза в замужестве Арефьева, жила в Харькове, откуда со всеми домочадцами в 1991 году уехала в Израиль в город Ашкелон. Илья скоропостижно умер в возрасте 66 лет, его жена Злата (Зина) с дочерью Лилей, ее мужем Давидом Зильберман и детьми Аней и Ирой в 1994 году эмигрировали в Израиль, где проживают по сей день в Ашкелоне. Кстати, дядя Бейнус в результате ошибки писарей в ЗАГСе из Сульмана стал Шульманом. Его сын Илья по-прежнему носил фамилию Сульман, а другой – Гриша принял фамилию Шульман.

Тетя Лея и ее муж Самуил Гуткин имели пятерых детей: Давида, Симона (Семена), Фаню, Гесю (Геню) и Соню. Тетя рано умерла, и ее муж женился на маминой сестре тете Соне, которая стала детям второй матерью. Старший сын Давид погиб на войне, он служил в летных войсках, был награжден боевым орденом, другой – Семен был также участником войны. Давид перед войной работал юристом, был очень способным человеком и подавал большие надежды. Вся семья до войны жила в Полоцке, куда после войны вернулся только Семен. Семьи Фани и Гени стали жить в Симферополе, а младшая Соня оказалась в Австралии.

Заканчивая перечисление ближайшей папиной родни, хочется отметить, что в основном, это были, по тем временам, люди среднего достатка. К бедным можно было, пожалуй, отнести семью дяди Менделя, где было восемь детей, но зато все были бойкими, затем стали предприимчивыми и неплохо устраивали свою жизнь. Зажиточным был дядя Нота, у которого детей не было.

У мамы были сестры Сора (Соня) и Эстер (Эсфирь), а также братья Янкель(Яков), Залман, Меисе (Моисей). Дядя Яков с женой и младшей дочерью и дядя Моисей погибли в оккупации. О старшей дочери дяди Якова – Люсе я постараюсь рассказать ниже.

Тетя Соня, как уже упоминалось, стала женой Самуила Гуткина. У них появился сын Хаим (Ефим), примерно, мой ровесник. Он стал видным геологом, доктором наук. Работал в Североуральске, затем переехал на работу в Екатеринбург. Награжден орденом «Дружба народов»

Наиболее яркой личностью была тетя Фира – историк по образованию. У нее с мужем Яковом Дробинским, видным партийным работником Белоруссии, репресированным в 1937 году, было трое детей: дочери – Майя, Неля и сын Феликс. Они жили в Гомеле, затем Кокчетаве (Казахстан) и опять в Гомеле, Сейчас тетя с младшей дочерью Нелей и ею (Нелей) удочеренной белорусской девочкой Людой живут в Израиле в Иерусалиме. Майя осталась в Гомеле. Феликс живет в Санкт-Петербурге.

У дяди Залмана и его жены Мани (Марии) было три сына: Зуся (Зиновий), Лева, Эля (Илья) и дочь Аня. Дядя участник войны. Работал на руководящих должностях в торговых организациях. Помню его, как честного, принципиального человека.

Семья жила до войны в поселке Боравуха, под Полоцком; после войны в Елгаве, Латвия. В конце войны у них потерялся сын Лева.

У дяди Моисея, практически семьи не было. Он был работящим, но умственно отсталым человеком. Вы обратили внимание, что у некоторых из наших родных двойные имена: у папы – Нохем-Исия, у дяди – Гирш-Бер, у бабушки Рысе-Голда. Потому что у евреев есть поверье, будто двойное имя влечет за собой долголетие – живешь за двоих. Имена чаще всего давались в память об умерших родных. Так моего брата назвали в честь прадеда Шмеры, меня – в честь дедушки Давида. В то же время, не принято давать имена в честь живых близких людей.

По ходу повествования я буду возвращаться ко многим упомянутым и не упомянутым родным, а также другим близким мне людям или просто оставившим какой-либо след на жизненном пути.
Часть 2
РАННЕЕ ДЕТСТВО В АЛЬБРЕХТОВО

Себя начал помнить лет с трех-четырех. В деревне Альбрехтово насчитывалось около двух десятков дворов. Из них примерно половина были еврейские: дедушки Натана, наш, папиных братьев: Менделя, Гецеля, Гирш-Бера, Ноты; кузнеца Рябухина Бенти, Зарецких, Соколинских, Свердловых, одинокой Зелды Кремер (Ихилихи). Из белорусских – помню двух братьев Голубевых и Якуты. Братьев Голубевых звали Василий и Илья, а их отца Иосиф. Поэтому Василия на еврейский манер именовали Ваське-Иоскес. Кстати прозвище Ихилиха получила от имени мужа Ихила. Разговорным языком в нашей семье был идиш. С местным населением общение было на белорусском. Кстати, некоторые из них понимали и могли разговаривать на еврейском.

Название нашей деревни, Альбрехтово предположительно произошло по имени помещика-землевладельца, немца или поляка по происхождению.

Деревня располагалась далеко не в самом живописном месте; ни речушки, ни озера. Кругом тянулись поля. Только с одной стороны подступал лес. Школы в деревне не было. Семилетка, где начинали свою учебу мои брат и сестра, находилась в двух километрах, в райцентре Россоны. Здесь же была железнодорожная станция. Саша, мой брат, посещал еще хедер, где шло обучение грамоте еврейского языка. Наши родители имели начальное образование в пределах четырех классов. Помимо белорусского, русского языков они хорошо знали еврейский: не только говорили, но читали, писали на нем.

Мама была довольно начитанной, любила произведения Льва Толстого, Чехова и других писателей; зачитывалась книгами о похождениях итальянского бунтаря-революционера Джузеппе Гарибальди. Читала на родном языке Шолом-Алейхема.

Папа рано потерял свою маму. Это, видимо, наложило отпечаток на его дальнейшую судьбу. Он начал с малых лет трудиться. Вначале работал возчиком на лесозаготовках, затем повзрослев, стал мелким торговцем в своей деревне. Товарами он снабжался в кредит у владельца магазина купца Минца в городе Полоцке. Так была до революции 1917 года. Папа был невысокого роста, но физически крепким человеком. В армии он никогда не служил из-за сильной близорукости, которая была унаследована и мною. В то же время, мои брат и сестра дальнозоркие, в маму. Поженились наши родители в 1922 году. При советской власти в годы НЭПа у папы была своя лавка. До 1930 года в нашей семье было большое хозяйство с лошадью, коровой, птицей (куры, утки, гуси) и огородом, правда, сада не было. Не припомню были ли вообще у кого-нибудь в деревне сады.

Во время коллективизации лошадь была сдана в колхоз «Новое Альбрехтово» и года два папа работал там же. Затем год заведовал магазином сельпо. Далее папа работал на какой-то хозяйственной должности в МТС. Тогда появились первые трактора американского производства «Фордзоны». Но они очень тарахтели и глохли на ходу. Директором МТС был Гончаренко Артем Иванович, который временно снимал у нас одну комнату из четырех. Это был рослый мужчина лет сорока, из рабочих, член партии. У него была жена, учительница, молодая красивая женщина. К ним иногда приезжал Петрусь, парень лет шестнадцати – сын директора от первого брака. Папа вспоминал, что Гончаренко говорил ему: «Авсей Давидович, сейчас нужно быть политически грамотным». Это было в начале 30-х годов, когда уже начались репрессии. Еще примечательно, что я начал ходить в детский сад при МТС. Помню там были неплохие игрушки, даже автокран. Как-то нас водили в лес, где лесник приготовил каждому из ребят по деревянной лопатке. На обратном пути мы стали пробовать прочность лопаток, ударяя их о камни. Моя испытания не выдержала, о чем я долго сожалел.

В Альбрехтово жили мамины родители и папины братья. Хочу отметить, к дедушке и бабушке и, конечно, к дядям мы обращались только на «вы».

Хорошую память оставил Яша, сын двоюродного брата Тевеля. Тевель был впоследствии репрессирован, домой так и не вернулся. Яша жил в Россонах и часто бывал в Альбрехтово у своих дедушки Менделя и бабушки. Мы с ним встречались, играли или просто общались друг с другом. Это был покладистый и приятный во всех отношениях мальчик. Еще у нас были теплые отношения с Фейгой – дочерью дяди Гирш-Бера. Больше с ней дружила сестра Мира. Но и мне она запомнилась нежной, ласковой, веселой девчушкой.

Осенью, после уборки урожая, в нашей деревне устраивалась сельская ярмарка или, как ее здесь называли, «кирмаш». Крестьяне из окрестных сел привозили для продажи фрукты, овощи, зерно и всякую живность. Здесь же можно было купить и другие необходимые в сельском быту товары. Ярмарки эти обычно сопровождались пьяными драками. Во время одного из таких сборищ пропала наша собачка по кличке Трефик, добрый безобидный пес.

Проживая в деревне, я с родными побывал на свадьбе, которую устроили дядя Нота и его жена Либа для своей воспитанницы Симы.

Сима была одной из дочерей малоизвестного мне дяди Герсона. Молодые приехали из Ленинграда. Свадьба была многолюдная и веселая. Тогда я впервые услышал еврейские песни, в том числе одну шутливую, вторая начиналась так: "Слоф-зе, слоф-зе Генделе..." («Спи же, спи же петушок»). Ее напевал одному из уснувших гостей деревенский кузнец Бентя Рябухин вообще-то в жизни человек малоулыбчивый.

Так год за годом прошли первые шесть лет моей жизни, связанные с деревней Альбрехтово и близилось расставание с местом на земле, обозначенным словом Родина. Мама с папой все чаще обсуждали необходимость перемены местожительства и переезда в Полоцк, расположенный километрах в пятидесяти от Альбрехтово. Основными мотивами переезда были: получение детьми полного школьного образования (в ближайших Россонах была только четырехлетка), а также то, что папа исчерпал здесь возможности для своего трудоустройства. Дальнейшая жизнь высветила еще одно обстоятельство, имевшее архиположительное значение, связанное с переездом. Помните предостережение директора МТС Гончаренко! Так вот, примелькавшийся на одном месте наш папа мог стать очередной мишенью для ложного доноса с неминуемым арестом и полной невозможностью доказать, что «ты не верблюд». Таких примеров было предостаточно. А в новых условиях это, как правило, исключалось. Итак, к 1-му декабря 1934 года весь необходимый домашний скарб был помещен на телегу, к ней привязали нашу корову, и она своим ходом за конной тягой отправилась на новое местожительство. Перевозил нас Ваське-Иоскис Голубев, который остался при лошади, так как в колхоз не вступил. Мы же все отправились из Россон до Полоцка по железной дороге ночным поездом…
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Еврейское местечко Смоленск

Сообщение Galina Orlova » 09 фев 2011, 19:13

СМОЛЕНСК, город на западе России, областной центр. Основан в 9 в. По некоторым данным, евреи жили в Смоленске уже в конце 13 в. В 1489 г., когда город входил в состав Великого княжества Литовского (см. Литва), сбор таможенных пошлин в Смоленске был взят на откуп тремя евреями. С переходом Смоленска к Польше (1611) король Сигизмунд III особой грамотой запретил «коварным жидам» постоянное проживание в Смоленске и его предместьях; разрешалось лишь их кратковременное пребывание на проводившихся в городе ярмарках. Несмотря на это, уже к 1616 г. в Смоленске жили около 80 евреев, имелось еврейское кладбище. Во время осады Смоленска русскими войсками (1654 г.) двумя участками обороны руководили евреи. После капитуляции Смоленска в сентябре 1654 г. новые власти приказали всем евреям города креститься; те, кто отказался это сделать, были убиты или уведены в плен. По Андрусовскому перемирию 1667 г. евреи Смоленска, оказавшиеся в России, получили возможность уехать в Польшу или Литву, однако некоторые из них предпочли остаться, перешли в православие и вступили в браки смешанные. Представители отдельных семей крещеных смоленских евреев, поселившихся в Москве (П. Шафиров, братья Веселовские и другие), стали впоследствии ближайшими сподвижниками Петра I.

После включения Смоленска в состав России (окончательно — в 1686 г.) евреям, исповедовавшим иудаизм, строго запрещалось проживать в городе. Тем не менее, в начале 18 в. евреи — выходцы из Литвы начали селиться в Смоленске и его окрестностях (по некоторым данным, с разрешения вице-губернатора Смоленской губернии князя В. Гагарина); они занимались главным образом торговлей и откупами. В деревне Зверовичи, расположенной недалеко от Смоленска, крупный откупщик Барух бен Лейб (известен также как Борох Лейбов; см. Санкт-Петербург; Россия. Русское государство и евреи до 1772 г.) между 1717 г. и 1722 г. построил «жидовскую школу» (то есть синагогу). В 1722 г. двое смоленских мещан обратились в Святейший синод с просьбой об изгнании евреев, которые якобы публично критиковали христианство и отстаивали свою веру; Барух бен Лейб обвинялся также в жестоком избиении зверовичского священника и в ритуальном истязании некоей крестьянки (по-видимому, первый в России случай кровавого навета). Эта жалоба послужила поводом к изданию Верховным тайным советом указа о поголовном изгнании евреев из России (апрель 1727 г.; Барух бен Лейб был выслан из Смоленска месяцем ранее). Однако уже в 1728 г. еврейские коммерсанты получили право приезжать в Смоленск по торговым делам.

Хотя Смоленск не входил в черту оседлости, в 18–19 вв. число евреев города постепенно увеличивалось и к 1896 г. достигло 4651 человек (около десяти процентов всего населения). Они занимались главным образом ремеслом (евреи составляли подавляющее большинство ремесленников города), а также торговлей лесом, льном и зерном и финансовой деятельностью. В начале 20 в. в Смоленске действовали две синагоги, пять хедеров, еврейское начальное училище, созданное на базе талмуд-тора, Общество помощи бедным евреям, основанное в 1898 г. В 1910 г., накануне Песаха, на евреев Смоленска был возведен кровавый навет; в городе сложилась погромная обстановка. Против распространителей навета (известного антисемита, редактора газеты «Русское знамя» А. Дубровина и других) был возбужден частный иск по обвинению в клевете; в декабре 1913 г. суд признал их виновными и приговорил к тюремному заключению.

В годы Первой мировой войны в Смоленск прибыло большое число евреев, бежавших или выселенных из прифронтовой полосы, в частности, из Латвии. В последующие годы численность еврейского населения города продолжала расти и к 1926 г. достигла 12 887 человек (16,2% всего населения). После установления в Смоленске советской власти (ноябрь 1917 г.) началась постепенная ликвидация еврейских учреждений; в 1922 г. была конфискована главная синагога города. В 1929 г. в Смоленск из Гомеля было переведено Еврейское педагогическое училище, работавшее под эгидой Евсекции.

16 июля 1941 г. германские войска захватили районы Смоленска, расположенные на правом берегу Днепра; левобережная часть города была занята ими лишь 29 июля. В дни боев за Смоленск многие евреи погибли, часть бежала из города. После окончательной оккупации Смоленска нацисты создали гетто в пригороде Садки и согнали туда около двух тысяч евреев, остававшихся в городе и его окрестностях. К декабрю 1941 г. все они были уничтожены. По данным переписей населения, в 1959 г. в Смоленске жили 3929 евреев, в 1970 г. — 3662, в 1979 г. — 3223, в 1989 г. — 2645. Синагоги в городе в послевоенный период не было. Численность еврейского населения Смоленской области в 1959 г. составила 5991 человек, в 1970 г. — 5316 человек, в 1979 г. — 4451 человек, в 1989 г. — 3536 человек.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

О Черте оседлости

Сообщение Galina Orlova » 09 фев 2011, 19:38

Черта оседлости (полное название: Черта́ постоя́нной евре́йской осе́длости) — в Российской империи с 1791 по 1917 год (фактически по 1915 год) — граница территории, за пределами которой запрещалось постоянное жительство евреям (то есть иудеям), за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили, например, купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к ремесленным цехам, караимы.

Территория черты оседлости была первоначально определена указом Екатерины II 1791 года (после Второго раздела Речи Посполитой, когда к Российской империи отошли, вместе с тамошним еврейским населением, её западные территории), как территория России, где дозволялось селиться и торговать евреям. Эта черта охватывала специально оговоренные населённые пункты городского типа (местечки, в сельской местности проживание также не дозволялось) значительной части Царства Польского, Литвы, Белоруссии, Бессарабии, а также части территории современной Украины, которая была расположена в южных губерниях Российской империи.Содержание [убрать]

История

Фактическое начало черте еврейской оседлости было положено указом императрицы Екатерины II от 23 декабря 1791 года (3 января 1792), который формально был итоговой реакцией правительства империи на письмо витебского еврейского купца Цалки Файбишовича; указ давал разрешение евреям постоянно жительствовать наряду с Белоруссией, также в Новороссии — тогда недавно присоединённом к России регионе, и воспрещал запись в купечество, в частности, в Москве (чего и требовали местные купцы, опасавшиеся конкуренции). Исследователь истории еврейства в России Генрих Слиозберг отмечал, что указ Екатерины 1791 года был свидетельством того лишь, «что не сочли нужным сделать исключение для евреев: ограничение в праве передвижения и свободного избрания жительства существовало для всех, в значительной степени даже для дворян».

Окончательное юридическое оформление черте оседлости сообщило «Положение об устройстве евреев» 1804 года, которое перечисляло те губернии и территории, где евреям дозволялось селиться и торговать («Положение» строго предписывало всем евреям записываться в одно из «состояний»: земледельцев, фабрикантов и ремесленников, купечество, мещанство). «Положение» 1804 года отчасти основывалось на «Мнении» сенатора Г. Державина о причинах продовольственного дефицита в Белоруссии[7], и в значительной мере — на польских законопроектах XVIII века.

Сам термин (первоначально «черта постоянного жительства евреев») впервые появился в «Положении о евреях» 1835 года.
[править]
География черты оседлости

В черту оседлости входили специально отведённые местечки в следующих губерниях:
Бессарабская;
Виленская;
Витебская, включая Себежский и Невельский уезды (ныне — часть Псковской области, Велижский уезд (в настоящее время — часть Смоленской области) и три Инфлянтских уезда (сейчас — часть Латвии);
Волынская;
Гродненская;
Екатеринославская;
Киевская;
Ковенская;
Минская;
Могилёвская;
Подольская;
Полтавская;
Таврическая;
Херсонская;
Черниговская, включая Суражский, Мглинский, Новозыбковский и Стародубский уезды (в настоящее время в составе Брянской области).

Кроме того, в черте оседлости оказались все десять губерний Царства Польского. Из черты оседлости были исключены Киев (евреям дозволялось жить только в некоторых частях города), Николаев, Ялта и Севастополь.
[править]
Практика применения ограничений по черте оседлости в разное время

Даже временный выезд из черты оседлости для евреев был осложнён. Проживание евреев в соответствии с указом о черте оседлости разрешалось лишь в специально оговоренных городах и местечках, но не в сельской местности. Результатом этих ограничений, а также ограничений в выборе профессии, явилась чрезвычайная скученность еврейских ремесленников и их семейств в местечках в пределах черты.

Запрет не распространялся лишь на купцов первой гильдии (но только после 10-летнего пребывания в гильдии в пределах черты оседлости), лиц с высшим образованием, средний медицинский персонал; цеховых ремесленников (записанных в ремесленные цехи — архаичные сословные учреждения); отставных нижних чинов, поступивших на службу по рекрутскому набору.

В переносном смысле понятие «черта оседлости» стало синонимом политики государственного антисемитизма, в особенности во второй половине XIX века. Антисемитизм этот основывался на религиозной нетерпимости и, в большинстве случаев, не распространялся на крещеных евреев. Запрет на занятие сельским хозяйством, ограничения при приеме в гимназии и университеты, полуофициальное отношение к евреям как к ограниченным в правах гражданам — всё это вело, с одной стороны, к росту миграции евреев в США, сельскохозяйственной колонизации ими Аргентины и Палестины, с другой, — к радикализации людей, подпитывавших революционые организации и партии. Многие деятели культуры критиковали политику запрета. В. Г. Короленко в повести «Братья Мендель» писал: «Черта оседлости существовала, как данный факт, незыблемый и не подвергавшийся критике. Я не помню даже, чтобы самое слово „черта оседлости“ когда-нибудь употреблялось в то время». Драматург Давид Бенарье (Маневич) в своей пьесе 1907 года «Пасынки жизни» жестоко критиковал черту оседлости и назвал евреев «пасынками России».

Фактически черта оседлости прекратила существование 19 августа 1915 года, когда управляющий Министерством внутренних дел разрешил, в виду чрезвычайных обстоятельств военного времени, проживание евреев в городских поселениях вне черты оседлости, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министров императорского двора и военного (то есть, дворцовых пригородов Санкт-Петербурга и всей прифронтовой полосы). Отмена черты оседлости не представляла собой смягчение политики по отношению к евреям; наоборот, значительная часть черты оседлости попала в прифронтовую зону, и правительство считало, что евреи, рассматриваемые им как неблагонадежный элемент, будут представлять меньшую опасность в других местностях.

Черта оседлости была отменена Временным правительством после Февральской революции, хотя фактически после начала Первой мировой войны около 500 000 евреев было насильственно выселено из прифронтовых северных губерний и переселено в другие губернии России, главным образом Екатеринославскую, Херсонскую и Подольскую.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

БЕРШАДСКОЕ ГЕТТО

Сообщение Galina Orlova » 11 фев 2011, 17:36

БЕРШАДСКОЕ ГЕТТО

Александр ЛЮБМАН


(Из рассказов бывших узников Бершадского гетто Зинаиды Кравец, Михаила Любмана, Аркадия Фирера, Леонида Славутера)
Приближался 1944 год... Фашисты отступали на запад, и с ними были черносотенцы, предатели из местного населения, всякие банды, уносившие ноги от справедливого возмездия наступавшей Советской армии.
Из 10 тысяч евреев еще оставались около 400-500 человек. Зверствовали фашисты, и их прислужники уничтожали оставшихся, минировали подходы к городу.
А в гетто за мостом функционировала маслобойка. Там работал молодой бесстрашный подпольщик, связанный с партизанским отрядом Яши Талиса, Лева Славутер. Тайно он отправлял в партизанский отряд растительное масло и другие продукты. В самом гетто еще были подпольщики, помогающие партизанам информацией и продовольствием...
И в декабре 1943 г. в гетто был задержан подпольщик, который, не выдержав пыток, показал погреб, в котором была спрятана бутылка со списками евреев, помогающих партизанскому отряду. В результате в гетто была направлена зондеркоманда. То, что творилось в гетто - не передать словами! Пытки, издевательства, добывание информации самыми изощренными садистскими методами.
В списках, обнаруженных в погребе, было имя Левы Славутера, его теща Брана предложила ему бежать к партизанам. Но он отказался, понимая, что если его не найдут, то уничтожат всю семью (жену и двоих маленьких детей - 5-летнюю Полю и 3-летнего Леню) в качестве заложников.
... Поздно ночью к нему в дом ворвались немцы, схватили и стали избивать. Его рвали собаки, но он молчал и никого не выдал. Его увели из дому, а вместе с ним и других подпольщиков. А в это время в городе уничтожали всех, кто попал под подозрение. Погибли еврейские юноши - Алевичи Бузя и Яша. Подростка Шафира Либора заставили выкопать себе яму. Все связанные и несвязанные с партизанами были уничтожены, пропали без вести. Убили директора еврейской школы Зятковецкого. Леву Славутера после страшных пыток расстреляли вместе с другими подпольщиками еврейского гетто. Это произошло 11 февраля 1944 г., а через месяц, 14 марта 1944 г., Советская армия освободила Бершадь. Тогда раскопали братскую могилу для опознания и захоронения расстрелянных. Жена Левы Славутера, Зина, с огромным трудом опознала мужа (только по одежде...)
Многие продолжали умирать от тифа, голода и болезней, перенесенных испытаний и пыток.
Очевидцы рассказывают, что в Бершадском гетто по ул. Ленина на каждом столбе висели люди с надписью “партизан”. Возле Базарной площади 14-летнего еврейского мальчика, Мишу Любмана, жандарм привязал к мотоциклу и на большой скорости тянул в комендатуру. Мальчик сначала бежал за мотоциклом, затем упал, и его, изуродованного, волокли по земле... На следующее утро его должны были расстрелять. Но спасла его украинка Галина Крыжановская, ее муж был полицаем, он помог освободить Мишу.
Отступающие немцы с полицаями-украинцами стреляли по замерзшим повешенным на столбах, чтобы куски льда от них падали на стоящих внизу подростков - последние потехи фашистов.
Кроме евреев Бершади, в гетто погибли примерно еще 20 тысяч бессарабских евреев. Их вывозили подводами на кладбище и сваливали в общую могилу.
В настоящее время на братской могиле установлен памятник.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

О бершадском гетто

Сообщение Galina Orlova » 11 фев 2011, 17:39

Александр Гельман "Детство и смерть" 1

Я не учёный и не изучал специально эту тему - детство и смерть. Но много думал об этом. У меня было множество вопросов к самому себе, и я до сих пор не на все эти вопросы ответил. Но всё же кое в чем я, надеюсь, разобрался. Что такое для меня война, гетто, что такое для меня быть евреем?
Что такое для меня моя биография, моя жизнь, моя душа, моё сознание, моё мышление? Это прежде всего взаимоотношения моей детской души со смертью.
До войны я видел только одну смерть, одного мёртвого человека. Потом за одну зиму я увидел десятки, сотни мёртвых людей, в том числе мою маму, моего брата, мою бабушку, мою тётю и её мужа и их сына, моего дядю и его жену и их сына...
Смерть не просто присутствовала в моём детстве - смерть гуляла по моему детству как полная хозяйка и делала с моей душой всё, что ей было угодно, я даже толком не знаю и никогда не узнаю, что она с ней сделала. Конечно, это не только моя судьба, это была судьба многих детей, которые, как и я, попали в гетто со своими родителями и маленькими детьми пережили смерть своих родителей.
Когда человек рождается, он до какого-то времени, первые годы, не знает ничего о смерти, смерти для него просто нет. Но наступает день первой встречи со смертью, когда ребёнок видит первого в своей жизни мёртвого человека. Я, например, первого мёртвого человека увидел в неполных семь лет, осенью 1940 года. Умер наш сосед, пожилой мужчина, всем известный и уважаемый всеми железнодорожный кассир. Он был русский человек, но свободно изъяснялся и на молдавском, и на еврейском, то есть на всех языках обитателей Доншошан.
Так называлась и называется до сих пор небольшая. станция на севере Бессарабии, откуда я родом. А Бессарабия - это та часть Румынии, которая в том же сороковом году, но только на три месяца раньше, чем умер наш сосед, была присоединена к СССР в соответствии с секретным соглашением, подписанным Риббентропом и Молотовым. В Дондюшанах в ту пору уже стоял полк Красной армии, чей оркестр, между прочим, играл на похоронах.
Это были незабываемые похороны. День выдался солнечный, яркий. Покойник лежал в большом просторном гробу посередине двора. Проводить его в последний путь пришло всё местечко, все нации. Я со страхом смотрел на мёртвое лицо человека, которого ещё три дня назад видел живым и весёлым. Он всегда меня гладил по голове большой тёплой рукой, которая сейчас - бледная, белая - покоилась без движения. В моих ушах ещё звучал его голос, а мои глаза видели плотно сомкнутые уста, навсегда закрытый рот.
Я тогда ещё не умел выражать свои сложные чувства словами, но, вспоминая сейчас тот день, я бы так сформулировал впечатление от первой встречи со смертью: я ощутил, я почувствовал, что ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мёртвым человеком. Я почувствовал тогда эту страшную разницу - и ужаснулся.
Разве мог я тогда предположить, что через год, даже меньше, мои глаза научатся смотреть на мёртвые лишь почти так же спокойно, как на живые? Смена власти в Дондюшанах произошла ночью: легли спать с русскими - проснулись с немцами. Да ещё с румынами, потому что одновременно вернулась и прежняя румынская власть.
Комендантов было два, но последнее слово по всем вопросам было, конечно, за немцем. Поэтому, когда немецкий комендант приказал собрать всех евреев, румынский комендант тут же приказ исполнил. Когда все были собраны, а надо сказать, ни один еврей не спрятался, не удрал, - нас выстроили в колонну по четыре человека, посчитали, дали одну подводу для старых и больных, на которую удалось посадить и нашу бабу Цюпу, едва державшуюся на ногах, и повели, погнали неизвестно куда. В пути выяснилось, что ведут нас в еврейское гетто куда-то на Украину.
Я не знаю, сколько дней или, может быть, недель длилось это скорбное путешествие. Помню, однако, что были не только остановки на ночь, но и привалы на три-четыре дня и больше. После войны я никогда не пытался получить какую-либо дополнительную информацию об этом «путешествии», никогда не уточнял маршрут, по которому нас вели, или другие детали. Даже отца, пока он был жив, не расспрашивал. Я не хочу об этом времени знать больше, чем я знаю, меня не интересуют новые подробности, с меня достаточно тех, которые сами собой запечатлелись в моей памяти.
Мы шли, шли, останавливались, и снова нас поднимали и гнали дальше, пока мы не оказались в городе Бершадь Винницкой области, на Украине. Помню, что уже начались заморозки, когда мы попали в Бершадь: первые ночи мы провели на ледяном полу в каком-то загаженном помещении с высокими потолками - возможно, это была бывшая синагога.
Начиналась самая холодная, самая мерзкая, самая жуткая зима моей жизни - зима 1941/42 года, зима, после которой из четырнадцати человек нашей родни в живых осталось двое. Включая меня. Начались другие похороны, другая смерть.
Первым умер Вэл-валэ, Володя. Он родился перед самым началом войны, мама кормила его грудью. На третьем или четвёртом переходе у неё кончилось молоко, мальчик умер. Он умер в пути, мама донесла его мёртвое тельце до очередного привала, который пришёлся ещё на правый (румынский) берег Днестра. Помню, отец не мог найти лопату, потом нашёл лопату без ручки, начал копать, и в это время кто-то прибежал и сообщил, что только что кончилась женщина, мать наших знакомых. Было решено похоронить их вместе. Могилу выкопали неглубоко, недалеко от берега, сначала опустили женщину - в чём была, а сверху, ей на грудь, положили завернутого в какую-то тряпку моего братишку. И засыпали. И пошли дальше.
А через несколько дней на очередном привале, в городе, который назывался, если не ошибаюсь, Ямполь, уже на Украине, мы оставили лежать на земле умирающую, но ещё живую бабушку Цюпу. Она лежала неподвижно, беззвучно, с открытыми глазами. Ни остаться с ней, ни нести её на руках (подводы уже не было) не разрешали. Охранники предложили два варианта: оставить лежать или пристрелить. Мама вытерла платочком грязь с морщинистого лица бабушки Цюпы, поцеловала её, и мы ушли...
Это было до Бершади. В Бершади еврейское гетто занимало половину города - между берегом реки (один из притоков Буга, названия не помню) и магистральным шоссе. Здесь содержались местные, бершадские евреи, евреи из близлежащих городов и местечек, а также евреи из Бессарабии, Буковины, Западной Белоруссии. Все помещения гетто были буквально забиты евреями, в основном большими еврейскими семьями, которые старались держаться вместе. Наша семья и ещё две семьи из Буковины попали в какой-то полуподвал, располагались мы частью на цементном полу, частью на наскоро сколоченных нарах.
По мере вымирания одних - другие, пока живые, перебирались с пола на нары. Об отоплении даже речи не было, согревались собственным дыханием да соприкосновениями завернутых в тряпьё, немытых, голодных, завшивевших тел. А морозы в ту первую зиму войны были такие, что даже толстые кирпичные стены промерзали насквозь.
Одной из первых в этом полуподвале умерла моя мама. Ей было тогда ровно в два раза меньше, чем мне сейчас, - тридцать один год. Я лежал на нарах рядом с её мёртвым телом, плечом к плечу, целую неделю. Я спал рядом, я что-то ел рядом с трупом матери. Пять дней. Или четыре дня. Или шесть дней. Как она лежала рядом со мной живая, так она продолжала лежать мёртвая. Первую ночь она была ещё теплая, я её трогал. Потом она стала холодной, я перестал её трогать. Пока не приехали и не убрали, но уже не только её, а ещё нескольких человек, успевших умереть за эту неделю в нашем полуподвале. Они убирали трупы иногда раз в неделю, иногда два раза в неделю - это зависело не от количества трупов, а неизвестно от чего.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

О Бершадском гетто

Сообщение Galina Orlova » 11 фев 2011, 17:41

Александр Гельман "Детство и смерть" 2
Никого из моих близких не убили - они сами поумирали. От голода, от холода, от жуткой обстановки, от душевной боли, от безнадёжности. От всего вместе. К весне во многих помещениях стало просторно. Некоторые и вовсе опустели и так и оставались пустыми все три года, пока нас там держали: по-видимому, к тому времени в Европе больше не было недепортированных, вольных евреев.
А со мной было всё в порядке. Я все эти годы там, в гетто, непрерывно во что-то играл, особенно много и усердно, с вдохновением, играл в войну. Я всё время жил в своём воображении, а не в этой жуткой реальности. Моя голова непрерывно рождала воображаемые события, ситуации, я участвовал в крупных сражениях, причём в качестве очень большого начальника, генерала всех генералов. Даже эта жуть не могла погасить, уничтожить моё кипучее воображение. Я до сих пор не знаю, о чём это свидетельствует, - о чём-то хорошем или о чём-то ужасном. Я боюсь об этом думать - похоже, я был не совсем нормальным, и эта непрерывная игра, непрерывное состояние возбуждённого воображения и было, вероятно, моим сумасшествием. Я сошёл с ума в восемь лет.
Наш полуподвал находился посередине - между рекой и шоссе. «Штаб фронта» я оборудовал в виде землянки возле реки, а в разведку оправлялся к шоссе: там всегда что-то двигалось военное - автоколонны с немецкими или румынскими солдатами, артиллерия, танки. Сначала всё шло на восток, потом - на запад. Это были настоящие немецкие части, но под моим личным командованием. Я включал в свои игры реальные военные силы, которые двигались по шоссе, я их поворачивал в нужную мне сторону, они безоговорочно выполняли любые мои команды. В моей войне могло быть всё, что угодно: например, украинские партизаны могли биться под началом немецких офицеров против румынских жандармов. Я бывал по очереди то немецким, то русским, то румынским генералом, а когда по шоссе прошла итальянская часть, тут же сделался итальянским генералом.
Про реальную войну я мало что знал и знать не хотел - меня интересовала и увлекала лишь моя воображаемая война. Жизнь довоенная и жизнь в гетто были настолько две разные, две чужие, чуждые друг другу жизни, что они не могли обе поместиться в моей душе. Поэтому, попав в гетто, я свою довоенную жизнь как-то враз забыл, она выпала из моей памяти, как из кармана, - и, казалось, навсегда. Мне ни разу даже не снилась довоенная жизнь.
Единственное, что из той жизни перешло в эту, - игра, дух игры. Я увлечённо, непрерывно во что-то играл. Оказалось, что для этого совсем необязательно бегать, прыгать и орать, как это бывало в Дондюшанах. Я научился играть молчком, про себя.
Понимал ли я, что я еврей, что здесь все евреи и поэтому мы наказаны? Да, понимал. Но в играх я переставал быть евреем, евреи в моих играх не участвовали, в моих войсках не служили, в моём штабе не было ни одного еврея. Евреем я становился только в паузах между сражениями, когда я на время выходил из роли, но эти паузы случались не часто и очень ненадолго. Я испытываю сложные чувства, вспоминая сегодня мои игры в Бершади. Хотя понимаю, что именно они меня спасли. И если я сегодня более или менее нормальный человек, во всяком случае, не совсем, не полностью, не до конца сумасшедший, то это только благодаря тому, что тогда, в гетто, я непрерывно, как заведённый, как безумец, играл, играл - все три года непрерывно играл, и потом играл ещё долго после возвращения, после войны...
Психика человека очень пластична, податлива, и поэтому человек может приспособиться к любой ситуации и превратиться во что угодно, в кого угодно. Страшно подумать, во что может превратиться человек, причем запросто. Нужны особые меры предосторожности, учитывая эту жуткую пластичность, эту кошмарную эластичность человеческой психики.
А возвращался я из гетто не как-нибудь, а на боевом советском танке. Этот танк одним из первых ворвался в Бершадь. Вдруг он остановился, свалилась гусеница. Толпа измождённых людей мгновенно обступила машину. Из башни высунулся моложавый небритый танкист, заулыбался. «Ну что, жиды, живы?» - громко, простодушно спросил он и спрыгнул вниз посмотреть, что случилось. На него не обиделись - его тискали, обнимали, жали руки, а он смеялся. Часа два он провозился с ремонтом, я помогал. Он взял меня с собой.
Мы двигались вместе с фронтом. Я не помню, какой это был фронт, кажется 2-й Украинский, которым, если не ошибаюсь, командовал маршал Конев. А маршалом Коневым командовал я...
Когда мы переехали Днестр, танкист, поискав на карте Дондюшаны, огорчённо покрутил головой - оказалось, они лежали в стороне от его боевого маршрута. «Не получается довезти тебя до места», - сказал он, и я уже собрался спуститься на землю, как он вдруг махнул отчаянно рукой, нырнул вниз и, сделав на бешеной скорости крюк километров на тридцать, высадил меня на окраине родного местечка.
Я вернулся в Дондюшаны вооружённый до зубов. Я привёз два пистолета - русский и немецкий, кинжальный нож, штук двадцать пулемётных патронов, две ручные гранаты. Я не узнал мою милую родину, с трудом нашёл наш дом, который теперь показался мне крошечным, игрушечным. Меня окликнула соседская девочка Клава Руссу - она была так рада, а я ни разу её за эти годы не вспомнил, забыл, что она есть на свете.
Мне было одиннадцать лет, я не умел ни читать, ни писать. Взрослые, которые развязали ту войну, взрослые, которые сегодня развязывают бесчисленные так называемые малые войны, никогда не думают, о детях. У них у самих имеются какие-то пусть абсурдные, идиотские, но цели. По крайней мере, им кажется, что они понимают, во имя чего они посылают людей убивать или сами убивают. Они помнят какое-то прошлое, им мерещится какое-то будущее.
Но у детей во время войн всё это отсутствует. Детям даже казаться ничего не может. Я, например, совершенно не понимал, кто с кем и зачем воюет. Я не имел понятия о том, что такое фашизм, социализм, кто прав или не прав - Сталин или Гитлер. Я даже не могу толком сейчас вспомнить, знал ли я эти имена. По-видимому, знал, но это не имело для меня никакого значения. Я совершенно отчётливо помню, что, находясь в гетто, я никакой другой жизни, кроме той, что там была, не знал, не помнил и не ждал. Я был уверен, что так будет всегда, вечно.
Не надо забывать, что по сравнению с довоенной жизнью, во всяком случае моей дондюшанской довоенной жизнью, война была необыкновенно зрелищной, интересной, многоплановой: шли танки, машины, шли войска - сначала туда, потом обратно. Всё вокруг шумело, гудело, грохотало. Достать гранату или пистолет не составляло никакого труда, даже в условиях гетто у меня было несколько патронов от пулемёта и затвор от винтовки, правда, без самой винтовки.
Мы были детьми - нам нужно было что-то интересное, опасное, чтоб дух захватывало. Если разобраться, война для детей - это всё равно, что война для умалишённых, для юродивых. Они точно так же ничего не понимают: льётся кровь, а они усмехаются, рушатся дома, гибнут величайшие ценности, а они в восторге - здорово как!
Я ещё не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мёртвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами. Потому что невозможно остаться, сохраниться нормальным человеком, если в то время, когда ты ещё не понимал, что такое смерть, Библию, Тору в руках не держал, ты ел, чесался, сморкался рядом с телом мёртвой матери, а чтобы выйти пописать за домом, должен был переступить через несколько трупов людей, которых ты день назад или час назад ещё знал живыми.
В нормальных, мирных условиях дети осознают неизбежность смерти постепенно, медленно, в течение ряда лет. Инстинктивно они стремятся пройти этот важнейший, опаснейший рубеж, это испытание как можно более шадяще. Душа ребёнка осторожно, трепетно нащупывает путь достойного смирения со своей смертной судьбой. Эти процессы нельзя ускорять, интенсифицировать, динамизировать. В этом деле огромное значение имеют мягкость, плавность толчков, ударов, которые получает в определённой последовательности детская душа, прежде чем она освоится с мыслью о смерти. Здесь менять, ломать ритмы опасно, тем более так нагло и грубо, как это делает любая война.
Как писатель, проживший всю жизнь в СССР, я хорошо знаю, что такое политическая цензура, с которой по мере сил боролся многие годы. Но существует и другая цензура - биологическая, когда сам организм - мускулы, мозг, нейроны, сама кровь препятствуют тому, чтобы человек узнал всю правду о себе. С этой цензурой надо бороться очень осторожно. Возможно, поэтому я и остерегаюсь разобраться до конца во всём, что произошло со мной тогда, в гетто. Я боюсь отмены биологической цензуры. Не исключено, что она скрывает от нас то, что непереносимо, что может убить.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Матвей Гейзер Каддиш по местечку

Сообщение Galina Orlova » 25 фев 2011, 18:47

Матвей Гейзер
Каддиш по местечку
Местечко... Штетл - на идиш... Штетеле, как ласково называли место своего обитания его жители...

"Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые придут после" - это слова Экклезиаста.


Спорить с Экклезиастом невозможно, и всё же я не могу смириться с тем, что неповторимый мир еврейских местечек ушёл бесследно и забыт навсегда.
Мир еврейских местечек - ничего не осталось от них,
Будто Веспасиан здесь прошёлся в пожаре и в гуле.
Сальных шуток своих не отпустит беспутный резник,
И, хлеща по коням, не споёт на шоссе балагула.

..Мой ослепший отец - этот мир ему знаем и мил.
И дрожащей рукой, потому что глаза слеповаты,
Ощутит он дома, синагоги и камни могил -
Мир знакомых картин, из которого вышел когда-то.
(Наум Коржавин)
История русского еврейства - это более всего история местечек, история черты оседлости. Пришедшие на смену среневековым европейским гетто и поселениям Восточной Европы, местечки в России за долгие годы жизни (а скорее выживания) создали свой, не сравнимый ни с каким другим, быт, уклад, свою культуру, свой характер.


Раввины, мудрые цадики, меламеды, потомственные грамотеи-сойферы - в тесном общении с простым людом - кустарями, ремесленниками, водовозами, бесшабашными клезмерами, здоровенными извозчиками... Шумные, пёстрые базары, оживлённые толкучки - и, в непосредственной близости от них тихие, почти торжественные площади перед синагогами.


Преследуемые за веру, гонимые из страны в страну, евреи, оказавшись на новом месте, прежде, чем позаботиться о собственной крыше всегда первым делом строили синагогу... Строгое религиозное воспитание детей, сохранение и соблюдение древних заповедей - и песни, бурные, зажигательные, меткие, проворно ловящие любые изменения жизни; постоянно рождающийся, подчас в муках, зато всегда новый и актуальный еврейский юмор...



Вечный страх висел над местечком, гнездился в сердцах его обитателей, оплетал дома и души тяжкой пеленой неуверенности и смятения, но не было в жизни явления, к которому не научился бы еврей относиться с юмором - еврейская черта - смеяться в глаза смерти.



Юмор всегда был окрашен печалью, а печаль - юмором. Где, как не в местечке могли возникнуть такие поговорки:
- Еврей, не умеющий стать сапожником, мечтает стать профессором!
- Полная сума тяжела, но пустая - ещё тяжелее.
- Если у тебя нет простыни - не отчаивайся - сэкономишь на стирке.
- Тора даёт свет, а деньги - тепло.
Революция, казалось бы, "покончила навсегда" с "пережитками мелкобуржуазного прошлого". Разрушили Мир местечка, и ушёл, поднялся в "верхние сферы" таинственный мир Еврейской Субботы, с застольем, свечами, еврейской мамой, закутанной в шаль, благословляющей свечи, и воздевающей руки с просьбой "хорошей субботы", белой скатертью, до дыр застиранной теми же самыми руками, молитвы, пение и тихий отдых от забот и страданий...


Черта под Чертою. Пропала оседлость.
Шальное богатство, весёлая бедность,
пропала, откочевала оттуда,
Где призрачно счастье, фантомна беда.
Селёдочка - слава и гордость стола.
Селёдочка в Лету давно уплыла.
(Борис Слуцкий)
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Re: Истории из жизни еврейского местечка

Сообщение Galina Orlova » 25 фев 2011, 18:53

«Здесь живи»?
Людмила КЛИГМАН

Родина Менахема Бегина и Лейзера Заменгофа, Януша Корчака (см. №70) и Юлиана Тувима, Вольфа Мессинга (см. №69) и Даниэля Либескинда (см. №62). Дарование привилегий и погромы, небескорыстная поддержка властей и жуткий антисемитизм, поддержанный католическим духовенством, обвинения во всех смертных грехах и расцвет талантов — все это многовековая история Польши и ее евреев.

Середина 14 столетия. Европу постигли две страшные эпидемии. От «черной смерти» — чумы погибла треть населения континента, около 25 миллионов человек.

Вторая эпидемия — психическая. Это юдофобия, «иудеобоязнь» слухи о том, что именно евреи распространяют чуму, отравляя колодцы, чтобы истребить христиан Европы. В большинстве городов Германии евреев резали, жгли, топили, деля добычу прямо над трупами... Уцелевшие поднялись с насиженных мест и пошли на восток, в Польшу, где тогда правил король Казимир Великий, заинтересованный в развитии экономики, в создании новых городов, и благосклонно относившийся к евреям-переселенцам.

Там они нашли приют и относительно спокойное убежище на несколько веков. Не случайно существует легенда, что название Полин (Польша) произошло от двух слов на иврите — «по лин» («здесь живи»), которые были в записке, упавшей с неба перед беженцами...

Выходцы из Германии не были первыми евреями на польских землях: их соплеменники (правда, немногочисленные) там уже жили несколько столетий. Еще в 9 веке туда наведывались раданиты (странствующие купцы) из Испании и Франции. А в конце 11 столетия в Польше поселились выходцы из Чехии, бежавшие от первого крестового похода. Среди польских евреев было много торговцев и чеканщиков монет. В Силезии в 12-13 вв. обосновались евреи-землевладельцы (некоторые семьи даже владели деревнями).

Вообще, первое упоминание о евреях в польском источнике относится к 1150 г.: граф Петр Власт купил землю у еврея в деревне Малый Тынец. В 1234 г. была зарегистрирована еврейская община Кракова, позже — во Львове, Сандомире, Познани. А в конце 15 — начале 16 ст. эмиграция евреев из немецких городов в Польшу, Литву и Беларусь стала массовой: переселялись целые общины, перевозя с собой не только «немецко-еврейский разговор» (идиш), традиции, уклад жизни, но и немалые капиталы. Так что «гуманность, веротерпимость и гостеприимность» польской королевской власти имели вполне прозаическую, меркантильную причину.

Именно 15 век стал поворотным в истории расселения евреев. Центром их культурной и экономической жизни стали Польша и Великое княжество Литовское. К тому времени там проживало более 20 тысяч евреев, в Польше было основано 45 новых общин, несмотря на многочисленные протесты католиче-
ской церкви.

Короли и служители церкви, шляхтичи и мещане брали ссуды у евреев. Большинство заимодавцев-евреев оперировали небольшими суммами, но были и весьма состоятельные: банкир Левко из Кракова (умер в 1395 г.) ссужал деньги королям Казимиру III, Людовику Венгерскому, Ядвиге и Владиславу II Ягайло.
Однако это длилось недолго, как и другие периоды спокойной жизни для евреев. Великий князь литовский и король польский Александр Ягеллон, в начале своего правления даже расширивший привилегии евреев и передавший им откупы таможенных пошлин, вскоре оказался в больших денежных затруднениях из-за войны с Москвой и татарами. Все более увязая в долгах и не имея возможности избавиться от кредиторов-евреев, Ягеллон в 1495 г. издал указ: «Жидову с земли вон выбити». Земельная собственность изгнанных переходила в великокняжескую казну, а сами они ушли — кто в Константинополь, кто в имения удельных литовских князей. Правда, позже король милостиво разрешил евреям вернуться, но с условием: чтобы они выкупили свое, отнятое раньше имущество у новых владельцев...

Восемь десятилетий правления Сигизмунда Старого, Сигизмунда-Августа и Стефана Батория стали самыми важными и интересными в истории евреев Польши и Великого княжества Литовского. Эти правители особыми декретами санкционировали создание и укрепление устоев еврейских общественных форм. При них возникли и функционировали кагалы (основные ячейки), округа (группы кагалов с центральным кагалом во главе) и Ваад (еврейский сейм, высший орган управления). Кагалы несли ответственность за исправное поступление податей, по сути, являлись посредниками между еврейством и властями.

Важнейшую роль в кагале играли старшины — рашим и тувим, управляющие делами общины. За ними следовали даяны (судьи) и габаи (старосты религиозных и воспитательных учреждений). Все тяжбы между евреями и преступления евреев против евреев рассматривались в еврейских судах, которые могли приговорить подсудимого к штрафу, телесному наказанию или тюремному заключению. Еврейские суды имели право выносить смертные приговоры, но такие случаи в Польше не известны. Преступления евреев против христиан и иски христиан к евреям рассматривал специальный судья, которого обычно назначал воевода с согласия евреев. В судебном процессе обязательно принимал участие представитель общины. Главой кагала был раввин. Кроме раввина и судей, все кагальные должности исполнялись бесплатно.

Ваад решал все серьезные проблемы: от особых правил скромности (чтобы не вызывать зависти у местного населения, были запрещены дорогие наряды и жемчуг на шляпах) до забот о девушках-бесприданницах (каждый большой город обязан был ежегодно выдавать замуж определенное количество таких девиц, давая по 25 золотых из общественного фонда)...

То было время и духовного расцвета. Если раньше еврейские юноши из Польши уезжали в Германию для продолжения своего образования, то в 16 в. стали из Германии приезжать учиться в польские иешивы. В конце 16 — начале 17 ст. в Польше жили выдающиеся представители раввинской учености — М. Яффе, Ие.ошуа Фальк, Яаков Поллак, Шалом Шахна, Шломо Лурия, Моше Исраэль Иссерлес и др. Открывались иешивы (р. Яакова Поллака, его ученика, р. Ш. Шахны, р. М. Иссерлеса и др.).

Сигизмунд Старый не делал различия между «подданным нашим» евреем и христианином. При его сыне и преемнике Сигизмунде-Августе евреи продолжали пользоваться опекой власти, что оказалось весьма кстати, когда в 60-х гг. 16 века против них было возбуждено обвинение в ритуальном убийстве христианских детей. Настоящей причиной ненависти местных мещан было предоставленное евреям-откупщикам исключительное право не только на продажу, но и на изготовление пива и меда.

Король защитил евреев от кровавого навета: так как «по своему закону иудеи должны вообще воздерживаться от всякой крови»; если подобное обвинение выдвигалось, его должны были подтвердить шестеро свидетелей: три христианина и три еврея. При Стефане Батории были приняты строгие меры наказания (вплоть до смертной казни) за подстрекательство к погромам и за преступное бездействие властей во время нападения на евреев (половина наложенного за это на магистрат штрафа шла в пользу еврейских общин, а половина — в пользу казны). В Польше было много врачей-евреев, лечивших знать и даже королей, что вызывало зависть их христианских коллег...

Но на смену этому «золотому веку» в конце 16 века — первой половине 17-го в Речи Посполитой развернулась антисемитская кампания, продолжавшаяся 60 лет: массовые выступления мещан против еврейских купцов и ремесленников, злобные литературные памфлеты об «отбирающих у христиан средства к жизни», деятельность ордена иезуитов, погромы, двенадцать ритуальных дел...

В то время в Польше широко распространилась пропаганда протестантизма, появились антикатолические секты. Кое-кто немедленно увидел в этом влияние иудаизма. Пожилая краковская мещанка Екатерина Залешовская, вдова крупного городского чиновника, отказавшаяся от христианства, в 1539 г. была сожжена на центральной площади Кракова по обвинению в «иудейской ереси». Одновременно с делом Залешовской разгорелся скандал, связанный с обвинением евреев в склонении христиан в иудаизм. Евреи были изгнаны из ряда городов, в том числе из Варшавы. В других местах им пришлось подписать договоры, по которым их торговые права были сильно урезаны. Во многих городах евреи могли селиться лишь в особых предместьях, становившихся типичными гетто.

В Украине, входившей в те времена в состав Речи Посполитой, евреи часто были арендаторами, выполнявшими поручение пана извлекать максимальный доход из крестьянского труда. Один из польских шляхтичей писал: «Мы обдирали крестьян только еврейскими когтями». Неудивительно, что крестьянин ненавидел арендатора-еврея не меньше пана-ляха. Общеизвестно, сколько горя принесли восставшие казаки во главе с Богданом Хмельницким, «огнем и мечом» уничтожавшие цветущие еврейские общины. Спаслись только евреи, которых захватили крымские татары, союзники Б. Хмельницкого, и продали в рабство в Турцию.
События этих лет нанесли польскому еврейству удар, от которого оно долго не могло оправиться. Источники называют разное число погибших, но, видимо, общие потери еврейского населения за эти годы составили около 100 тысяч человек. Если раньше поток еврейской эмиграции шел из Западной Европы в Польшу, то теперь евреи бежали в Германию, Нидерланды, Чехию.

Костюмы польских
евреев 17-18 вв.


На левобережной Украине, отошедшей в 1667 г. к России, вообще не осталось евреев. Известные раввины, спасшиеся бегством в Западную Европу, вскоре стали преподавать там. Центр еврейской учености переместился на Запад.

Три раздела Польши (1772, 1793 и 1795 гг.) между Россией, Пруссией и Австрией тоже принесли евреям много горя. Усилилась антисемитская деятельность католической церкви. Постановления церковных соборов вводили ограничения для евреев: запрет оставлять свет в синагогах ночью, иметь кладбища вблизи городов, совершать похоронные обряды днем. Многочисленные кровавые наветы и ложные обвинения влекли за собой тяжелые приговоры. В 1728 г. были подвергнуты пыткам и мучительной казни братья Райцисы, бездоказательно обвиненные в попытке вернуть в иудаизм крещеного еврея.

Широкие круги польского общества верили кровавым наветам на евреев — несмотря на защиту Папы Римского. Так, писатель Е. Китович утверждал, что «еврейская маца невозможна без крови христиан». Одним из основных занятий польских евреев в конце 18 в. была торговля, но нажитое состояние редко удерживалось в одной семье на протяжении нескольких поколений. В отчете польского сейма отмечалось, что каждый двенадцатый еврей не имел определенных занятий, а каждый шестидесятый был нищим.

И все-таки 19 век был относительно стабильным временем для польских евреев. В 1815 г. в Царстве Польском проживало около 200 тыс. евреев, в 1831 г., по ревизским отчетам, — около 430 тыс. Их основными занятиями были шинкарство, арендаторство, торговля и ремесло. Евреи сыграли значительную роль в развитии промышленности и торговли Польши. Еврейская жизнь характеризовалось распадом кагала, который из религиозно-общественной организации превратился в учреждение, занимавшееся только сбором налогов, что лишило его всякого авторитета.

В общинах часто вспыхивали беспорядки, направленные против кагальных властей, и в 1822 г. правительство Царства Польского упразднило кагалы. Вместо них были образованы божничьи дозоры, сфера деятельности которых ограничивалась религией и социальной помощью. В последующие годы продолжался быстрый рост численности еврейского населения: в 1816 г. оно составляло 8,7% от всего населения Царства Польского, в 1865-м — 13,5%. В начавшемся в 1840-х гг. экономическом подъеме евреи сыграли значительную роль: появилась группа богатых финансистов, фабрикантов, железнодорожных магнатов. Но большинство евреев занималось в городах мелкой торговлей и ремеслами.

После подавления польского восстания 1863-64 гг. правительство Российской империи предоставило польским евреям — купцам первой гильдии право повсеместного жительства в России. В 1861 г. был принят закон о выборах в городские советы, согласно которому евреи могли избираться наравне с прочими гражданами. Евреи получили право владения земельной собственностью, повсеместного жительства в Польше без ограничений, право выступать свидетелями в суде наравне с христианами, был отменен запрет заниматься фармацевтикой...
И в начале 20 века, несмотря на рост эмиграции в США, евреев в Царстве Польском становилось все больше: 1 716 064 человека в 1908 году (около 15% всего населения). Евреи продолжали играть заметную роль в банковском деле, во внутренней и внешней торговле (в основном, хлебом и мясом), в промышленности. В Варшаве из 26 крупных частных банков евреям в то время принадлежало 18. Крупнейшими банкирами и предпринимателями Польши были И. Блиох, Л. Кроненберг.

Хасид на улице польского
местечка. 1915.
Из книги М. Наора
«Еврейский народ в 20 веке.
История в фотографиях»


В то же время многие еврейские торговцы разорялись: их вытесняли поляки, началась активная кампания полонизации экономики. Польская пресса выдвинула лозунг «Покупайте только у христиан! Не покупайте у евреев!». Под покровительством польских земельных магнатов и католической церкви в Польше стало развиваться кооперативное движение, причем многие кооперативы создавались специально для вытеснения евреев из торговли сельхозпродуктами. В 1906 г. произошли погромы в Белостоке и Седльце. «Бейлисов» (так в Польше стали звать евреев) травили в прессе и на улицах, их дома поджигались.

Кампания под лозунгом «Не может быть двух наций над Вислой» продолжалась и после начала 1-й мировой войны, которая принесла евреям Польши новые бедствия. Русское командование под руководством начальника Генштаба, генерала Н. Янушкевича систематически распространяло клеветническую информацию о «еврейском шпионаже и измене». Сотни тысяч евреев были насильственно переселены из прифронтовой полосы.
После создания в ноябре 1918 г. независимого Польского государства во главе с Ю. Пилсудским поляки стали обвинять евреев в поддержке противника, в «антипольских» «пробольшевистских» и даже «проукраинских» настроениях. Жестоким антисемитизмом отличалась армия И. Галлера, созданная во Франции из польских эмигрантов. Наиболее кровавыми были погромы, устроенные польскими войсками в ноябре 1918 г. во Львове (70 убитых) и в апреле 1919 г. в Вильно (80 убитых).

От антисемитизма не спасал и выработанный на Парижской мирной конференции (1919) договор о правах национальных меньшинств. Правительство ограничивало прием евреев на работу в государственном секторе. В Варшавском университете в 1920-30 гг. было всего два еврея-профессора. Введение государственной монополии на железные дороги и на производство табачных изделий лишило работы многих еврейских рабочих и служащих. Именно тогда польские евреи устремились в Палестину. В 1929-39 гг. в рамках легальной иммиграционной квоты репатриировались 12 тыс. польских евреев (среди них Ш. Перес и И. Шамир).
Катастрофа унесла жизни большинства польских евреев: из 3,3 миллионов войну пережило около 380 тыс. человек; 70% из них — те, кто бежал в первые дни оккупации в другие страны, большей частью, на территорию Советского Союза. Десятки тысяч бежавших в СССР погибли в тюрьмах и ссылках.
Определенную роль в оказании помощи евреям Польши сыграла католическая церковь. В 37 монастырях, чаще женских, спасали еврейских детей, в семи — взрослых. Некоторые поляки из различных слоев общества и с различными политическими взглядами укрывали евреев и заплатили за это своей жизнью. 2 972 поляка признаны хасидей уммот .a-олам («праведниками народов мира»). Но в основном польское население охотно поддерживало нацистский пропагандистский лозунг о «жидокоммуне» и «еврейских комиссарах». Некоторые поляки устраивали настоящую охоту на каждого, кто казался им похожим на еврея, и не только выдавали, но и с готовностью убивали их. Антисемитизм поляков учитывался нацистами: именно поэтому большинство лагерей смерти они создали на территории Польши.

После Победы попытки выживших евреев получить довоенные квартиры или возвратить хотя бы часть своей собственности, как правило, вызывали злобную реакцию со стороны поляков, говоривших о «новом наводнении Польши евреями».

Антисемитизм в Польше не ослабел после Катастрофы. Евреев обвиняли в службе режиму, пришедшему к власти в Польше при поддержке Советского Союза. Преувеличивался процент евреев, служивших в органах безопасности, в МИДе, в правительстве. С ноября 1944 г. по декабрь 1945 г. в результате бандитских нападений погиб 351 еврей. 11 августа 1945 г. произошел еврейский погром в Кракове. Самым кровавым был погром в Кельце 4 июля 1946 г., поводом к которому послужил слух о ритуальном убийстве польского мальчика, найденного затем невредимым: во время него погибли 42 еврея*.
Погромы и убийства подтолкнули евреев к массовому выезду из Польши: к концу 1946 г. там осталось около 100 тыс. человек...

Сейчас в Польше не более 7-8 тысяч евреев, но антисемитам по-прежнему есть чем заняться. Например, обвинять бывшего президента А. Квасьневского в еврейском происхождении. Или делать хорошую мину при плохой игре: Польский епископат попросил прощения перед Б-гом за участие поляков в убийствах евреев, но требовал, чтобы евреи покаялись за роль, сыгранную ими в установлении коммунизма в Польше. Против антисемитизма активно выступает общественная организация — фонд «Больше никогда». В 1997 г. был принят закон, предписывающий реституцию еврейской общинной собственности.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫНУЖДЕННЫХ ПЕРЕСЕЛЕНИЙ В РОССИИ

Сообщение Galina Orlova » 25 фев 2011, 18:58

Юрий Бахурин, историк. ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫНУЖДЕННЫХ ПЕРЕСЕЛЕНИЙ В РОССИИ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (на примере еврейского населения западных областей)

История Первой мировой войны и участия в ней России на сегодняшний день полна лакун. И если аспекты военно-исторической проблематики в последнее время исследуются все интенсивнее, то всестороннее рассмотрение социальной истории России в 1914–1917 гг. находится на этапе становления. Здесь одной из базисных является этносоциальная тема, ибо межнациональные отношения в условиях военного времени весьма важны для любого государства со сложным этническим составом. В конкретике же России они требуют внимательного изучения для понимания их влияния и на ход военных действий, и на политическую устойчивость империи в целом, что, в свою очередь, позволить приблизиться к выяснению причин революционных потрясений 1917 года.

Эта статья посвящена одной из составляющих обозначенной темы — вынужденным переселениям еврейского населения России в годы Первой мировой войны. Собственно термин «вынужденные переселения» включает в себя (наряду с предложенным профессором П.М. Поляном понятием «принудительные миграции»), с одной стороны, насильственное перемещение гражданских лиц, а с другой — стихийные движения массы беженцев от западных границ России вглубь её территории. Применительно к 1914–1915 годам данные сюжеты, остающиеся (особенно, в этническом плане — немецком, еврейском, литовском, польском и пр.) объектом острой полемики в публицистике и научной литературе, недостаточно исследованы отечественными историками. В свою очередь, это предполагает поиск ответов на ряд вопросов: в чем причины столь масштабных и жестких мер властей, как соотносятся между собой организованные и неорганизованные переселения, какие они повлекли за собой последствия? В этой связи рассмотрение истоков исследуемых событий (в нашем случае — перемещения проживавших в прифронтовой зоне местных жителей-евреев) резонно начать с обзора состояния и эволюции «еврейского вопроса» в России за предшествующие три десятилетия.

К 1881 г. едва ли не нормой отношения российского общества к имперским подданным-евреям стала сформулированная консервативным мыслителем и историком Д.И. Иловайским следующая позиция: они являются вторым после поляков по численности и деструктивной мотивировке элементом революционного движения[1]. Обозначенная точка зрения последовательно отразилась на отношении к инородцам в армейской среде. К примеру, за время нахождения на посту военного министра П.С. Ванновского (с 1881 по 1898 гг.) был составлен перечень должностей, на которые не допускались евреи и поляки; перечень, правда, весьма громоздкий и переполненный разного рода оговорками. В 1910 г. заведующий законодательным отделом канцелярии Военного Министерства генерал-майор Н.Н. Янушкевич выдвинул предложение изъять евреев из состава вооруженных сил, что, по его мнению, было «возможно лишь при условии совершенного удаления евреев из пределов родины или путем возложения на них денежного налога»[2]. Столь радикальные меры обосновывались сведениями о большом недоборе в армию евреев-новобранцев в 1901–1908 гг. и о значительном количестве евреев-солдат, сдавшихся в плен во время недавней русско-японской войны. Однако предложения эти были признаны трудновыполнимыми и не получили развития. Янушкевич, между тем, не оставил своих призывов даже с началом войны.

Следует отметить, что к началу ХХ века заметно выросла эмиграция евреев из Российской империи. Если количество отбывших в Североамериканские Соединенные Штаты в 1881–1897 гг. составило 465000 чел.[3], то лишь за 1903–1906 гг., по утверждению члена I Государственной Думы от фракции кадетов Левина, в Америку уехали 400 тыс. евреев[4]. Однако навряд ли эти показатели могли ощутимо влиять на межнациональные отношения в сравнении, например, с нашумевшим делом Бейлиса. Катализатором же вспышки антисемитизма и аналогичной государственной политики, начиная с 1914 года, стала шпиономания.



«Невозможно спорить с тем, что в годы Первой мировой войны среди российских евреев... были немецкие шпионы[5]» — замечает американский историк У. Фуллер, подтверждая это суждение фактом передачи Германии планов российской мобилизации торговцем Пинкусом Урвичем. В этой связи немудрено, что уже в конце августа 1914 г. в донесении Варшавского губернского жандармского управления сообщалось о росте враждебности поляков к евреям, подозреваемым в содействии врагу. Последние фигурировали в качестве обвиняемых или подозреваемых в 20-30% дел, заведенных контрразведывательными органами 2-й, 8-й и 10-й армий[6].

Ни Ставка, ни командование на местах, исповедуя принцип коллективной ответственности народа, не замешкались с мерами противодействия возможному шпионажу – в начале августа 1914 года, было выселено еврейское население посада Яновец Радомской губернии. Позднее за ними последовали «неблагонадежные» жители посада Рыки, Мышенца Ломжинской и Новой Александрии Люблинской губерний, причем, в последнем случае выселение происходило дважды – в конце августа и в начале сентября. В октябре та же участь не миновала евреев из местечек Пясечна, Гродзиска и Скерневиц Варшавской губернии; в частности, из Гродзиска было выселено 4000 чел. (включая 110-летнюю старуху[7]).

В самом начале войны русская общественность ужасалась бесчинствам, чинимым германскими войсками в Царстве Польском, когда, например, в Калише была расстреляна еврейская девушка Зейм, отвергнувшая гнусное предложение немецкого офицера[8]. Однако уже в ноябре 1914 г. в качестве необходимой меры рассматривался Приказ войскам укреплённого района, крепость Новогеоргиевск, от 27 ноября 1914 года, гласивший: «… При занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены»[9]. И это с учетом, что евреи составляли более половины населения самого Новогеоргиевска и его окрестностей[10], а входивший в крепостной район Новый Двор и вовсе был населён практически исключительно ими[11].

Позднее, в мае 1915 г., видимо, не удовлетворившись локальными результатами такой политики, Ставка отдала предписание практиковать взятие в заложники евреев на всем протяжении линии фронта; отметим, правда, что не получил широкого применения действовавший в Гродненской губернии запрет на распространение корреспонденции и прессы на идише[12] (в Гродно на 1 июня 1916 г. евреи составляли 63,51% общего количества жителей).

После начала Горлицкого прорыва и отступления русских войск из Галиции, за ними потянулось гражданское население, в том числе, и еврейское (множество фактов добровольного отъезда последних во внутренние губернии России делает более чем сомнительными обвинения всего еврейского населения в тотальном шпионаже). Однако для въезда в пределы Российской империи требовался пропуск, который можно было получить не только в канцелярии местного генерал-губернатора, но также у градоначальника, губернаторов, начальников уездов. Но даже в хаосе эвакуации чиновники паспорта выдавали всем, кроме евреев, что порождало неорганизованную миграцию[13].

В условиях спешки перемещение беженских масс закономерно стало выходить из-под контроля, что повлекло за собой серьезные затруднения в деятельности транспорта. Ещё в октябре 1914 г. германские войска, отходившие из левобережной Польши, широко применяли заграждения от преследования, выражавшиеся в порче железнодорожных путей, мостов и переправ[14]. Менее чем год спустя тяжелейшее отступление уже русских войск из западных губерний сильно осложнилось эвакуацией населения. Если к концу июня передислокация войск по железной дороге осложнялась лишь отправкой эвакуируемого имущества «некоторых начальствующих лиц[15]», то к осени беженцами всего за один месяц было захвачено 115 тыс. товарных вагонов. «Русские и еврейские беженцы, как саранча двигаются на восток, неся с собою панику, горе, нищету и болезни[16]» – эмоционально, но, по сути, достоверно вспоминал начальник императорской дворцовой охраны генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович; поток голодающих беженцев, серьёзно осложнил уже наметившийся продовольственный кризис в Петрограде.

Весь маршрут этого массового бегства был отмечен могильными холмиками, и это не случайно. «Вошь давно поедает беженцев... Многие таборы сделались рассадниками вшивой заразы. Для борьбы с этой расползающейся нечистью беженцы разводят среди поля большое пламя и на этих кострах-вошебойках выпаливают кишащее паразитами белье» — свидетельствует очевидец, военный врач Л.Н. Войтоловский[17].

Ни одна из общественных или правительственных организаций не оказалась готовой к помощи людской массе, оказавшейся в столь ужасном положении – ни земские и городские управы, ни органы Красного Креста, ни администрация транзитных или принимающих губерний. Все они вынуждены были предпринимать спешные меры с целью некоторого упорядочения движения беженцев[18]. Еще в 1914 г. был создан Еврейский комитет помощи жертвам войны (ЕКОПО), но даже получив признание и поддержку со стороны властей, он оказался неспособным оказывать в требуемом объеме содействие как евреям-беженцам, так и их единоверцам, выселенным из западных губерний.

Более того, даже в Главном управлении по устройству беженцев были сильны настроения подозрительности в отношении евреев. Своеобразное (и не чуждое конспирологии) мнение на сей счет содержится в воспоминаниях уполномоченного Северопомощи полковника Е.А. Никольского: «…Вообще еврейское население было послушно каким-то мне неизвестным распоряжениям, исходившим из какого-то центра… которым они все, безусловно, повиновались». И далее: «…Все решительно евреи, населявшие… Польшу и Белоруссию, остались на своих местах жительства[19]». Справедливости ради, приведем свидетельство генерала Эриха Людендорфа о том, что часть евреев, оставшаяся на оккупированной территории, не создавала затруднений германским войскам и даже выполняла роль посредников[20].

Атмосфера отношений населения и руководства на местах с евреями намеренно накалялась. Например, в Черкасском и Чигиринском уездах Киевской губернии руководство отделов Союза Русского Народа настраивало крестьянское население против еврейских беженцев. Эти действия едва ли имели успех, так как уездным праворадикальным организациям не хватало поддержки со стороны населения, но они весьма показательны как пример искусственной эскалации межэтнических конфликтов националистически настроенными слоями общества.

В самый разгар «Великого Отступления» русской армии и интернирования еврейского населения из прифронтовой полосы, в августе 1915 г., крупный землевладелец, убежденный правый Г.А. Шечков писал редактору «Московских ведомостей» Л.А. Тихомирову: «Черта оседлости и еврейские законы, по-моему, крайне недостаточны, но отменять их теперь… было бы для России гибелью[21]». Между тем, именно последовательно проводимая верхами антисемитская политика завершилась ликвидацией черты оседлости. 4 августа 1915 г. по предложению князя Щербатова евреям было дано право жительства в городских поселениях вне черты оседлости, за исключением столиц и территорий, находящихся в ведении Военного министерства и министерства Двора[22]. Распоряжением «О разрешении евреям жительства в городских поселениях вне черты общей их оседлости» от 19 августа 1915 г. еврейским беженцам был открыт свободный доступ на территорию метрополии; размещать их в сельской местности было по-прежнему запрещено, но после Февральской революции 1917 г. эти последние ограничения были сняты.

Интернирование еврейского населения западного порубежья России продолжалось и после завершения «Великого Отступления» русской армии – по сообщению М.К. Лемке, к весне 1916 г. «галичан выселено в Астраханскую губернию 1903 и ещё подлежит высылке – 2200 человек. Из Ровно после еврейской пасхи будет выселено в Курскую губернию 2000 евреев[23]».



Как сообщалось в одном из сотен прошений еврейских общин, выселенных из Польши и Прибалтики: «Старики и дети, роженицы и больные тянутся вереницей в темных вагонах, на подводах и пешком, голодные, полунагие, вынужденные в один день бросить все свое достояние... Этой участи не избежали даже жены и дети воинов-евреев, проливающих свою кровь за честь и славу России, а равно и сами воины-евреи, отпущенные домой вследствие полученных ран[24]»; антисемитские настроения в определенных слоях российского общества при этом только разгорались с небывалой силой.

Если в Тамбовской губернии еще к концу 1915 г. не были редкостью случаи бесплатного предложения беженцам квартир для размещения, то уже весной следующего года участились случаи их выдворения из жилищ при полном отсутствии свободных помещений[25]. Ранее 146 евреев — австрийских подданных, женщин, стариков и детей, были отправлены в товарных вагонах в Ирбит. Местный уездный исправник, не зная, что делать, на всякий случай заключил их в тюрьму...

Ситуация с беженцами оставалась острой и к 1917 г. Например, в Казанской и Нижегородской губерниях. В Нижнем Новгороде беженцы к весне 1917 г. составляли 15% от общего населения города[26]. Местное население было крайне отрицательно настроено в отношении нерусских беженцев, усугублявших нехватку продовольствия. В конце июля в городе вспыхнул бунт; правительственный военный отряд был обстрелян вооруженными эвакуированными лицами и черносотенцами[27]. Во избежание углубления конфронтации и выхода ситуации из-под контроля властей с сентября 1917 г. партии беженцев отправлялись из Нижнего Новгорода в Вятку, Уфимск и Симбирск на баржах.

Около 12000 поляков, 3000 евреев, 2500 литовцев и сотни латышей были эвакуированы в Смоленскую губернию в 1915–1916 гг.[28]; немалая их часть затем осела в Смоленске, пополнив ряды безработных в губернском центре, население которого к 1917 г. увеличилось с 75000 до 85526 человек. Ещё в разгар эвакуационных мероприятий над вывезенными в Смоленск евреями был усилен полицейский надзор, они открыто обвинялись в ухудшении положения в губернии. Так, в августе 1915 г. смоленский губернатор обвинил купца Мелиаха Полонского в спекуляции; в течение года было возбужден ряд иных уголовных дел в отношении евреев, большинство из которых были прекращены из-за отсутствия состава преступления[29].

Как вспоминал генерал М.В. Грулев, в одном из местечек Седлецкой губернии некого инвалида русско-японской войны оставили без средств к существованию за исключением трехрублевого пособия, на которое можно было умереть от голода, а вот прожить – едва ли. Причиной стало его еврейское происхождение, мешавшее занятиям коммерцией, даже в рамках содержания питейного заведения; разрешение товарища министра финансов Покровского на открытие безруким ветераном своего было дезавуировано местным акцизным чиновником[30].

По данным английского историка П. Гетрелла, 17% от общего количества еврейских беженцев осело в центральных губерниях России, более 14% обосновалось в Поволжье, тогда как путь для 4% пролег на Урал и в регионы Сибири[31]. Приток в них мигрантов, по словам историка М. Кулишера, за два коротких года превысил количество переселившихся в Сибирь с 1885 г.[32]

Подчас они лишались даже возможности почтовой связи – например, в Вятке вся перлюстрированная корреспонденция на идише не отправлялась адресату, а оставалась в местной почтовой конторе для изучения и хранения. Несмотря на установку «переписка на еврейском языке способствует шпионажу», ничего предосудительного в ней выявлено не было[33].

При этом для писем от нижних чинов и офицеров Действующей Армии командованию с обвинениями евреев-фронтовиков препон не существовало. Уже в начале кампании 1914 г. генерал Лукомский получил анонимное донесение из 5 батареи 32-й артбригады, из которого следовало, что «жиды – суть враги Отечества, а между тем они пользуются в батарее особым покровительством и обвешиваются Георгиевскими крестами[34]». К чести командующего дивизией, он незамедлительно потребовал разыскать доносчика, однако поиски вполне ожидаемо завершились ничем.

В этой связи не заслуживает оправдания, но и не удивляет факт службы евреев в легионе «Украинских сечевых стрельцов[35]», выступления с оружием в руках против русских войск, в которых служили их братья.

При этом историк Б. Паули вовсе не упоминает о концентрационном лагере Талергоф в Штирии, содержавшиеся в котором пленные русские и евреи подвергались одинаково тяжким истязаниям. Например, по воспоминаниям очевидца, униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея, которого позже заставили возить самого священника. Более того, в Германии выселение десятков тысяч евреев, как «нежелательных элементов», практиковалось еще задолго до начала Первой мировой[36].

Однако в западной литературе встречается информация о едва ли не гуманном отношении к евреям в Австро-Венгрии в годы Великой войны; вышеупомянутый Б. Паули насчитывает 41365 беженцев из их числа, осевших в Богемии и 18487 человек, выдворенных из Галиции в Моравию[37]. Конечно же, эти цифры явно несравнимы с гигантскими данными по Российской империи.

Однако, каково же общее количество интернированных в годы Великой войны в России евреев? В научной литературе нет единого мнения на этот счет. В 1914–1917 гг. до 5 млн. человек[38] (специалистами приводятся и цифры в 6[39] и в 7,5 млн. человек[40]) вынуждены были уйти из родных мест в глубь страны с надеждой на скорое возвращение. Из них, по данным американского историка К. Финка, 500000 чел. составляли представители еврейской народности[41]; другие ученые, в том числе выдающийся специалист по истории российского еврейства Дж. Клиер, увеличивали эту цифру до 600000[42]. Эти цифры представляются правдоподобными, если вспомнить о докладе премьер-министра И.Л. Горемыкина императору Николаю II от 15 мая 1915 г., упоминавшего о 300 тысячах евреев, подлежавших выселению из одной лишь Курляндской губернии и добавлявшего, что «общее количество выселяемых, несомненно, во много раз превысит приведенную цифру». В то же время известный исследователь Алан Крамер безапелляционно рассуждает и о более чем миллионе изгнанных евреев, но это предположение ничем не подкрепляется и не может быть принято на веру[43].

За этими цифрами — не сухая статистика, а беспримерные тяготы и лишения, вынесенные в подавляющем большинстве своем мирным населением империи, не уличенным в изменнической деятельности. Столь масштабные переселения были во многом спровоцированы охватившей Россию — от обывателей до армейской верхушки! — шпиономании, акцентированной главным образом на евреях. Они привели к дестабилизации социально-экономического положения центральных и восточных регионов государства, подчас настолько заметной, что дало основания известному исследователю рассматриваемого вопроса Г.З. Иоффе задаться вопросом[44] — не те ли, «неправедно выдворенные с места жительства соломоны» и оказались в «кожаных куртках военного коммунизма и двадцатых годов»? Наконец, важнейшим и несомненным признаком принудительных миграций еврейского населения России в 1914–1917 гг. является их национальная направленность, логически следовавшая из довоенного отношения общества и власти к «нетитульной народности».

И если с проводимые доктором исторических наук О.В. Будницким параллели между истреблением евреев формированиями Белого движения в годы Гражданской войны в России и Холокостом[45] выглядят явно спорными, то проистекание шовинистической политики «белых» из реалий государственного антисемитизма дореволюционной России представляется очевидным. Несомненно, проблема вынужденных переселений (в том числе и депортационных мероприятий) в годы Первой мировой войны и её этнической составляющей (не только еврейской, но и польской, литовской, немецкой и др.) заслуживает дальнейшего всестороннего, углубленного изучения, так как её актуальность и острота остаются неизменными.


_______________________________________________
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Пред.След.

Вернуться в Еврейское местечко

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron