Личности

Здесь мы можем поговорить о еврейских местечках, рассказать о тех, в которых жили наши родители, наши бабушки и дедушки. Приглашаем не только жителей еврейских местечек, но и всех, кому дорог и интересен этот исчезнувший мир, к нам на форум.

Личности

Сообщение Galina Orlova » 24 мар 2011, 18:01

Виленский гаон


Элияху бен Шломо Залман

богослов и каббалист
Дата рождения:
1720 год
Место рождения:
Селец
Дата смерти:
1797 год
Место смерти:
Вильно


Элияху бен Шломо Залман (1720, Селец, Брестское воеводство, Польша, ныне Брестская область, Белоруссия — 1797, Вильно, ныне Вильнюс, Литва; известен как Дер вилнер гоэн — Виленский Гаон, Ха-гаон хе-хасид — Благочестивый гаон, Элияху Гаон, Ха-Гра — акроним ха-Гаон рабби Элияху) — раввин, каббалист и общественный деятель, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства. Основатель миснагедского (или литовского) направления в иудаизме. Слово «Гаон» в переводе с иврита означает «Гений».
1 Биография
2 Философская концепция
3 Общественное влияние
4 Ученики
5 Книги
6 Память
7 Ссылки
8 Примечания


Биография

Родился в семье выдающихся раввинов, в небольшом городке Селец в окрестностях Бреста[1]. Его дед был р. Моше Рибкес — автор комментариев к Шульхан Арух — «Беэр агола». С детства проявил выдающиеся способности. К трём годам знал наизусть всю письменную Тору, которую мог процитировать даже в обратном порядке. До 7 лет учился у р. Моше Маргалиота из Кейдан, автора книги «Пней Моше», затем до самой старости учился самостоятельно, так как ни один учитель не мог уже его обучать. В 18 лет женился, затем начал добровольное скитание по еврейским общинам, обычай глубоко укоренившийся у выдающихся раввинов. Во время своих скитаний посетил крупнейшие центры еврейской и мировой ученности, как Берлин, Прага, Амстердам, где смог встретиться с крупнейшими раввинами и найти редчайшие рукописи.

Мемориальная табличка на доме по улице Жиду в Вильнюсе

В 1745 поселился в Вильно и постепенно стал приобретать известность в еврейском мире как выдающийся раввин поколения. В 1755 году при тяжбе между р. Йонатаном Эйбешюцем и р. Яковом Эмденом, первый апеллировал к его мнению.

Памятный камень на месте бывшего еврейского кладбища в Вильнюсе (Снипишкес; 1487—1950), где, как гласит надпись, были похоронены Виленский гаон и Гер-Цедек

С 1760 года собрал вокруг себя выдающихся учеников, которым начал передавать часть своих знаний, в дальнейшем они развили идеи учителя, открыв иешивы и создав общины по его принципам. Среди них особенно выделялся р. Хаим из Воложина. Хотя Элияху бен Шломо Залман не занимал официальной должности раввина, тем не менее он получал жалование от общины на нужды своей семьи и иешивы. Виленский гаон резко осудил хасидское движение, зарождавшееся в этот период. Он осуждал их измену еврейской традиции и пренебрежение к людям, изучающим Тору, считающимся элитой в еврейских кругах. При попытке хасидских лидеров к примирению в 1772 и 1777 годах отказался даже встретиться с делегацией крупнейших хасидских вождей. Виленский гаон вскоре объявил против них «херем» (то есть бойкот), что частично остановило развитие хасидизма в Литве.

В 1780 году предпринял попытку эмигрировать в Эрец Исраэль, но по непонятным причинам вернулся назад, когда достиг Кёнигсберга. Гаон скончался в Суккот 1797 года вскоре после введения русских войск в Литву. Был похоронен на еврейском кладбище в предместье Снипишекес (Шнипишкес) на правом берегу Вилии, напротив Замковой горы и устья Вильни. Кладбище было закрыто в 1930 году, а в 1949—1950 годах — ликвидировано. Тело было перенесено в склеп на новое еврейское кладбище в Шяшкине. В склепе Гаона перезахоронены также останки его жены и сына и, кроме того, прах графа Валентина Потоцкого (Гер-Цедека), принявшего иудаизм и сожжённого за отпадение от христианской веры в 1749 году. В склепе Гаона верующие оставляют записки с просьбами к Б-гу.

Является прадедом Ильи Абрамовича Эфрона, основателя издательского дома "Брокгауз и Эфрон". Одним из его потомков является Биньямин Нетаньяху.

Философская концепция

Общественное влияние

Воззрения Виленского Гаона легли в основу современного иудаизма. Его ученики создали современную систему еврейского образования. Виленский Гаон внёс изменения и поправки в ашкеназский молитвенник. Велика его роль в плане отношения к изменениям традиций; рав Элияху выступал за полное подчинение законам Шулхан Арух. Во всех диспутах, которые велись за эти 250 лет против хасидизма всегда апеллировали к взглядам и деятельности Гаона. Велико влияние Гаона и на возвращении евреев в землю Израиля, когда Гаон выступал как первый предвестник репатриации в новое время. Он послал своих учеников с семьями в Палестину, и их потомки составили основное ядро еврейских жителей Иерусалима XIX века, ещё до начала современного движения евреев за возвращение в землю своих предков. Гаона считают своим отцом-основателем и религиозные сионисты.

Ученики
Хаим из Воложина
Гилель из Шклова
Менахем Мендель из Шклова
Менаше из Илии
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Элияху бен Шломо Залман

Сообщение Galina Orlova » 24 мар 2011, 18:06

Элияху бен Шломо Залман
КЕЭ, том 10, кол. 591–594


ЭЛИЯ́ХУ БЕН ШЛОМО́ ЗА́ЛМАН (известен как דער ווילנער גאון, Дер вилнер гоэн — `Виленский Гаон`, הַגָּאוֹן הֶחָסִיד, Ха-гаон хе-хасид — `Благочестивый гаон`, Элияху Гаон, הַגְרָ"א, Ха-Гра — акроним הַגָּאוֹן רַבִּי אֵלִיָּהוּ, Ха-гаон рабби Элияху; 1720, Селец, Брестское воеводство, Польша, ныне Брестская область, Беларусь, – 1797, Вильно, ныне Вильнюс, Литва), талмудист, раввин, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства. Среди его предков были знаменитые раввины и ученые: Ицхак Кремер — раввин Вильно, Моше бен Цви Нафтали Хирш Софер Рибкас (умер в 1671/72 г.) — автор галахического труда «Беер ха-гола» («Кладезь изгнания») и др. С раннего детства Элияху бен Шломо Залман обратил на себя внимание исключительными способностями. В отличие от веками установленного порядка Элияху бен Шломо Залман учился самостоятельно (лишь в 1727 г. он недолгое время занимался с рабби Моше Маргалиотом в Кейданах). Вне рамок иешив он не подвергся влиянию рутинных методов изучения Талмуда. Помимо Письменного и Устного Законов и раввинистической литературы Элияху бен Шломо Залман в процессе самообразования большое место уделял постижению теоретической каббалы (некоторое время увлекался даже практической каббалой). Он также изучал светские дисциплины, в том числе астрономию, геометрию, алгебру.

Женившись в возрасте 18 лет, Элияху бен Шломо Залман целиком отдался учебе. Спустя два года он, подобно многим подвижникам той эпохи, один отправился в так называемый галут (`изгнание`) и в течение пяти лет странствовал по еврейским общинам Польши и Германии. Уже тогда Элияху бен Шломо Залман славился в еврейском ученом мире своей эрудицией, о чем свидетельствует тот факт, что рабби И. Эйбеншюц в своем споре с рабби Я. Эмденом апеллировал (1755) к авторитету Элияху бен Шломо Залмана, «слава которого велика в Польше, Берлине, Лиссе и во всех местах, где он странствовал». В 1745 г. Элияху бен Шломо Залман поселился в Вильно, где прожил до конца жизни. Отказавшись занять пост раввина, он посвятил жизнь изучению Талмуда (в особенности Иерусалимского Талмуда, чем привлек внимание всех изучающих Устный Закон в Восточной Европе к этому источнику) и раввинистической литературы. С 1760-х гг. Элияху бен Шломо Залман стал наиболее авторитетной фигурой Восточной Европы среди раввинов, руководителей и преподавателей иешив, знатоков Талмуда и Галахи. Около 1785 г. община Вильно назначила ему еженедельное содержание, которое было выше жалованья председателя раввинского суда (ав бет-дин, см. Бет-дин), раввина или штадлана. Элияху бен Шломо Залман не занимал никакой общественной должности, и финансовая помощь общины свидетельствует о высоком почтении, с которым к нему относились.

Элияху бен Шломо Залман вел аскетический и отшельнический образ жизни. По рассказам сыновей, он спал не больше двух часов в сутки и лишь по полчаса подряд. Обычно Элияху бен Шломо Залман делал свои пометки на полях изучаемых книг. В 1760 г. он начал читать лекции группе выдающихся ученых-талмудистов. Владелец соседнего дома устроил у себя «молитвенную комнату», которая в дальнейшем превратилась в бет-мидраш (клойз) Элияху бен Шломо Залмана. Многие из учеников Элияху бен Шломо Залмана, включая Хаима Воложинера, братьев Менахема Мендла (умер в 1827 г.) и Симху Бунема из Шклова, записывали его высказывания, пояснения и толкования; сам Виленский Гаон обычно не записывал свои мысли.

К этому времени Элияху бен Шломо Залман начал выражать свое мнение по ряду общественных вопросов. Его интеллектуальное и духовное влияние продолжало расти, и, согласно свидетельству современника, «никакая важная деятельность была невозможна без его ведома».

Элияху бен Шломо Залман проявлял интерес к нерелигиозным областям знаний, хотя и видел в них лишь вспомогательное средство к пониманию сложных талмудических и галахических вопросов, и поощрял перевод на иврит трудов по естественным наукам (в частности, переводы, сделанные врачом Барухом из Шклова). Он хотел также, чтобы были переведены на иврит произведения Иосифа Флавия, справедливо полагая, что они могли помочь пониманию многих мест Талмуда и Мидраша, связанных со Святой Землей. Элияху бен Шломо Залман и сам пробовал писать книги по географии Эрец-Исраэль, математике, химии и астрономии (он не знал ни одного иностранного языка и все свои знания черпал из еврейских источников, в основном средневековых, и даже не имел представления об открытиях И. Ньютона или А. Л. Лавуазье). Однако Элияху бен Шломо Залман ни в коей мере не был сторонником Просвещения, он был непримиримым противником Хаскалы, философии (вторгающейся, как он считал, в область Божественного) и светского образования как такового. В то же время он ратовал за реформу религиозного образования и противостоял превалировавшей в большинстве иешив того времени мелочной и бесполезной дидактике, основанной на казуистическом методе пилпул, являющемся своеобразной талмудической диалектикой. Чрезвычайная прямолинейность Элияху бен Шломо Залмана в идейных вопросах и исключительная преданность обрядности иудаизма могут объяснить его яростное неприятие движения хасидизма, которое, по его мнению, вело к расколу в еврействе. Когда возникли первые хасидские группы в Белоруссии и Литве, руководители общины Шклова запросили мнение Элияху бен Шломо Залмана о позиции, которую должна занять община по отношению к новой «секте». В ответе он призвал к непримиримой борьбе с сектантами, в которых видел преемников саббатианской ереси (см. Саббатай Цви). В 1772 г. от имени Элияху бен Шломо Залмана во всех синагогах Вильно при звуках труб и зажженных свечах хасидов предали херему, а их молитвенные дома были закрыты. Тогда же община Вильно разослала письма в другие общины Литвы и Белоруссии с призывом бороться с новым опасным движением.

Таким образом, под руководством Элияху бен Шломо Залмана Вильно стал центром оппозиции хасидизму. В 1772 и 1777 гг. руководители хасидского движения в Белоруссии Менахем Мендл из Витебска (1730–88) и Шнеур Залман из Ляд делали попытки встретиться с Элияху бен Шломо Залманом, чтобы убедить его в том, что новое движение не противоречит традиционному иудаизму, но тот отказался их принять. После выхода в свет книги Я‘акова Иосефа бен Цви ха-Кохена из Полонного «Толдот Я‘аков Иосеф» (1780) борьба Элияху бен Шломо Залмана против хасидизма усилилась. Около 1794 г. он дал указание публично сжечь в Вильно хасидское сочинение «Цавваат ха-Рибаш» («Завещание рабби Исраэля Ба‘ал-Шем-Това»; см. Исраэль бен Эли‘эзер Ба‘ал-Шем-Тов). В установлении хасидами особой литургии и в изменении ими устоявшихся обычаев и обрядов (минхагим) он видел отголоски саббатианства, а в их утверждении, что любовь к Богу и служение Ему с радостью важнее изучения Торы, усматривал пренебрежение к Торе и Учению в целом.

В 1796 г. хасиды распространили слух, что Элияху бен Шломо Залман пересмотрел свое отношение к хасидизму и из его гонителя превратился в его приверженца. На это Элияху бен Шломо Залман обратился с посланием «Ко всем богобоязненным детям Аврахама, Ицхака и Я‘акова», в котором заявлял: «Я как и прежде стою на своих позициях, и кто только носит еврейское имя и чтит Бога в душе, обязан преследовать и угнетать их [хасидов] всеми способами, где только возможно...; они преступны и для еврейства опаснее проказы». В своем следующем послании к губернским кагалам он призывает к борьбе с хасидами и предупреждает: «кто с ними вступит в сношения, должен быть наказан».

Когда сын одного из руководителей общины Вильно бежал в монастырь и принял крещение, несколько евреев насильно увели его из монастыря, чтобы убедить его вернуться к своему народу и вере. Церковные и гражданские власти арестовали заподозренных лиц и обвинили их в совершении акта насилия над крещеным юношей. Элияху бен Шломо Залман также попал под подозрение и в течение месяца (февраль 1788 г.) находился в заключении, а в сентябре был вторично заключен в тюрьму на 12 недель, но его досрочно освободили.

Своим учением и образом жизни Элияху бен Шломо Залман способствовал созданию типа митнагеда (см. Митнагдим), «литвака», характерного для культуры и быта литовско-белорусского еврейства.

Практически нет вопроса, касающегося иудаизма, на который Элияху бен Шломо Залман не ответил трудами, заметками или комментариями, составляющими иногда целые книги. Ему приписывают авторство свыше 70 сочинений, из которых более 50 были изданы посмертно, в том числе комментарии к Библии, Талмуду, книгам Зохар и Шулхан арух.

Основой мировоззрения Элияху бен Шломо Залмана была концепция о вечности Торы. Он рассматривал малейшее пренебрежение (с его точки зрения) какой-либо деталью Галахи или одним из заветов Торы как удар по всему Учению в целом. Он настаивал на строгом соблюдении буквы Закона и подчеркивал, что в данном случае не надо считаться с авторитетами. Так, он критиковал рабби Моше бен Исраэля Иссерлеса и других известных галахистов за их послабления в соблюдении субботы, празднования Песах и др. и пытался восстановить некоторые обычаи талмудической эпохи, отмененные из-за изменившихся условий жизни. В весьма резких выражениях Элияху бен Шломо Залман выступал даже против своего предка — автора «Беер ха-гола» (см. выше) — за его тенденцию к облегчению исполнения законов.

Элияху бен Шломо Залман был величайшим знатоком Галахи. Десятки лет он занимался уточнением и объяснением так называемых темных мест Талмуда (в особенности Иерусалимского), проводя сравнительный анализ текста, часто основанный на грамматике и синтаксисе иврита и арамейского языка. Его отрицательное отношение к казуистической тонкости метода пилпул также было связано с желанием выявить первоначальную редакцию различных мест Талмуда, а тем самым и Галахи. В комментариях к Мишне Элияху бен Шломо Залман иногда отходил от заключений Гемары и объяснял мишнайот в соответствии с их буквальным смыслом.

В понятие Торы Элияху бен Шломо Залман включал Зохар и другие ранние каббалистические труды. Он и здесь уделял особое внимание уточнению текста. Его целью было объяснить каббалистические источники таким образом, чтобы устранить противоречия между ними и Талмудом. С такой же тщательностью он относился и к каббалистическим трудам Ицхака Лурии. Хотя Элияху бен Шломо Залман уделял каббале значительное внимание, он был против того, чтобы отдавать ей предпочтение перед изучением Галахи. Высоко ценя Маймонида как галахиста, Элияху бен Шломо Залман сожалел, что тот дал себя свести с пути «проклятой философией».

Известно, что в 1783 г. Элияху бен Шломо Залман решил уехать в Эрец-Исраэль с намерением затем вызвать туда всю семью. С дороги он написал домой нечто вроде духовного завещания. Он писал, что пустые разговоры — это один из величайших грехов, и советовал жене и дочерям поменьше посещать даже синагогу и молиться дома, в одиночку, лишь бы избежать, насколько это возможно, пустой болтовни и зависти. После краткого пребывания в Эрец-Исраэль Элияху бен Шломо Залман по неизвестным причинам вернулся в Вильно. Однако уже с начала 19 в. последователи и ученики (в том числе Менахем Мендл из Шклова /см. выше/ и Исраэль бен Шмуэль из Шклова, умер в 1839 г.) Элияху бен Шломо Залмана начали переселяться в Эрец-Исраэль (где их называли прушим) и сыграли большую роль в истории ишува и страны.

Правнуком Элияху бен Шломо Залмана был выдающийся русский книгоиздатель И. Ефрон.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Евреи в Великой Отечественной войне

Сообщение Galina Orlova » 07 май 2011, 12:41

ЕВРЕИ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

Иосиф Кременецкий.

Говоря о военных деятелях евреях невозможно не отметить их активное участие в Великой Отечественной войне, а также в предшествующих ей конфликтах в Монголии и Финляндии. Операциями против японских войск в Монголии руководил Г.М. Штерн. В финской войне также принимало участие много воинов евреев. Вклад евреев, воинов вооруженных сил Объединённых наций, очень велик. Во время Второй мировой войны в рядах союзных армий служили свыше 1 млн. 400 тыс. евреев. На 1-е января 1943 г., т.е. в самый разгар сражений 2-й Мировой войны воины евреи составляли 1,5% численности вооруженных сил СССР. Если учесть, что в период стремительного наступления фашистских войск около половины еврейского населения оказалось на территории, занятой врагом, а значительный процент работал в военной промышленности, то количественно доля участия его будет не меньше доли других народов СССР. Иначе и быть не могло - эта война была войной за существование еврейского народа.

Потери еврейского народа в этой войне были огромны. Согласно предвоенной переписи 1939 г. в СССР было 3.020.000 евреев. В результате присоединения Прибалтики, Западных областей Польши и Молдавии добавилось ещё 2.150.000 человек. Таким образом, общее число евреев в предвоенном СССР составляло 5.170.000. По оценочным данным гитлеровцы и их союзники из числа местных фашистов уничтожили от 2,75 до 2,9 млн. евреев. Непосредственно в Красной Армии служили во время войны около 500 тыс. евреев. Среди различных родов войск их распределение было таким: в авиации - 7,2%, военно-морском флоте - 14,7%, в механизированных и бронетанковых частях - 19%, в артиллерии - 14%, в сапёрных частях - 5%, в войсках связи - 3%, в пехоте - 27,1%. Более 32 тыс. были офицерами, 276 - генералами и адмиралами. Достаточно велико было участие женщин-евреек в Красной армии и партизанских формированиях. По оценкам в авиации, сухопутных войсках, частях ПВО и медицинских подразделениях состояло около 20 тыс. человек. В боях погибли до 200 тыс человек военнослужащих и партизан. Примерно 80 тыс. были расстреляны в лагерях военнопленных, выданные фашистам своими товарищами-солдатами. Наиболее полные данные об участии советских евреев в Великой Отечественной войне опубликованы в статье З. Рогова и Г. Глейзера "Роль еврейского народа в Великой Отечественной войне" (Вестник 12, 1995г.). Этими данными следует пользоваться как ориентировочными имея ввиду, что в то время политическое руководство всячески тормозило признание подвигов евреев, и многие евреи и полукровки указывали в документах принадлежность к коренной национальности. Таким образом, приведенные цифры следует считать заниженными. Около 200 тыс. евреев награждены орденами и медалями СССР, а 117 (по некоторым данным 140) стали обладателями высших наград - звания Героев Советского Союза.

Как известно, в середине войны из оказавшихся на территории России жителей Прибалтики и Польши (среди которых были и высланные НКВД) были сформированы воинские части. В составе этих частей были в большом количестве представлены воины-евреи. Многие из них отличились в боях. Например, из 12 военнослужащих Литовской дивизии 4 воина-еврея получили звания Героев Советского Союза.

Весьма значителен вклад евреев в партизанское движение. Более 25 тыс. партизан-евреев воевали на Украине (5% от общего состава ). В ряде областей это соотношение было ещё больше (в Волынской, Ровенской и Житомирской областях в партизанских отрядах участвовало 14% от числа партизан). 4ОО евреев входили в состав легендарного соединения Ковпака. Более 12 тыс евреев воевали в партизанских отрядах Белоруссии.

Огромные потери еврейского народа, как и других народов Советского Союза, в значительной мере произошли по причине преступной политики Сталина и его окружения. Почти полное уничтожение лучших представителей командного состава Красной Армии перед войной, преступная халатность, проявленная Сталиным по отношению к поступающей информации о намерениях Гитлера, созданная в стране обстановка всеобщего страха благодаря невиданному террору, всё это привело к тому, что огромное количество современного вооружения было потеряно в самом начале войны, а людские потери достигли невиданных до сего времени размеров. Фашизм был очень близок к своей окончательной победе, а еврейский народ к полному уничтожению. Были уничтожены лучшие кадровые войска Красной Армии. По данным гитлеровского командования вермахт захватил в плен 5 млн. 165 тыс. 381 человека. Эти данные завышены, т.к. немцы в число пленных включали и работников не входящих в вооружённые силы служб. По уточнённым данным в плену находилось 4059 тыс. советских военнослужащих. Судьба этих людей трагична. Они были брошены на произвол гитлеровцев: ок. 2 млн. погибли в стационарных лагерях, 280 тыс. умерли в транзитных лагерях и около 1 млн. расстреляны при побегах и за антифашистскую деятельность. Особенно трагична была судьба евреев, у которых не оставалось ни одного шанса выжить. Сталинисты относились к попавшим в плен как к предателям, вне зависимости от обстоятельств. Оставшиеся в живых около 1 млн. человек попали в советские концлагеря. Как уже отмечалось, было уничтожено или попало в руки врага огромное количество военной техники. Пополнить её удалось только через год благодаря самоотверженным усилиям работников промышленности, среди которых видное место занимали евреи.

Особенно проявили себя евреи-военнослужащие в первый, наиболее трудный период войны. И это несмотря на невиданные по масштабам потери, которые нанёс сталинизм командному составу Красной Армии, особенно его еврейской части (см. Приложение) Так, по статистическим данным на октябрь 1942 г. количество награждённых по национальному составу распределялось следующим образом: Русские составляли 68,5% награждённых, украинцы - 17,9, белорусы - 2,9%, евреи - 2,8%, Татары - 1,54%. В расчёте на 100 тысяч населения количество награждённых приходилось на евреев - 172, на русских - 126, на украинцев - 93, на татар - 66, не белорусов - 65.

За весь же период войны общее число награждённых распределялось:

русские составляли 66,49%, украинцы - 18,43%, белорусы - 3,35%, татары - 1,88%, евреи - 1,73%, казахи - 104%.

В расчёте на 100 000 населения эти цифры выглядят следующим образом: русских - 6149, евреев - 5324, украинцев - 4804, татар - 4054, белорусов - 3759, казахов - 3116 чел.

Правительственные награды получили 200 000 воинов-евреев или 40% их численности в Красной Армии (позже Советской Армии). Для сравнения в США за тот же период были награждены 11,2% евреев из находившихся в вооруженных силах.

Сейчас документально подтверждено, что списки представленных к наградам в политотделах просеивались с целью вычёркивания еврейских фамилий. О преступном замалчивании подвигов евреев в годы Великой Отечественной войны писал в книге "Как звали неизвестных" Лев Аркадьев. Всем в Союзе известен подвиг Зои Космодемьянской, но партруководство замалчивало, что ещё раньше такой же подвиг был совершен еврейской девушкой Машей Брускиной (Мириам Борисовной Брускиной). К тому же, Маша пошла на подвиг по собственной инициативе. Дело о присвоении ей звания Героя Советского Союза застряло в партийных инстанциях. Даже журналисты, пытавшиеся впоследствии рассказать в печати о её подвиге, подверглись репрессиям. Так же поступили большевистские антисемиты с другой героиней Машей Синельниковой (Марией Вульфовной Синельниковой). Командование забросило её в тыл врага и получило важные разведданные, в результате использования которых был уничтожен немецкий штаб. Отважная разведчица попала в руки врага и была расстреляна вместе со своей напарницей Надей Прониной. Обе разведчицы были представлены командованием 43-й армии к присвоению звания Героя Советского Союза. По свидетельству бывшего начальника отдела кадров Московского военного округа представлению не дали хода по причине неподходящего отчества. В статье Рогова и Глейзера приведено много фактов героизма, совершенного военнослужащими евреями и сознательно замалчиваемых советским руководством. Думается, что и там далеко не все факты. Наш долг помнить эти славные имена. Во время боёв в селе Жигарево под Москвой 22 февраля 1942 г., т.е. на год раньше Матросова, закрыл своим телом амбразуру дзота Абрам Исаакович Левин. Такой же подвиг совершил Товье Хаимович Райс. Обоим не было присвоено звание Героев Советского Союза. Факт подвига лишь удостоверен на памятнике. Только один из подобных подвигов признавался советской печатью - подвиг лейтенанта Иосифа Бумагина, которому было присвоено звание Героя Советского Союза. Подвиг, аналогичный подвигу Н. Гастелло, направившего свой подбитый самолёт на скопление вражеских войск, был совершен лётчиками евреями: Исааком Зиновьевичем Прейсайзеным, Исааком Моисеевичем Бецисом, Исааком Абрамовичем Иржаком, Зиновием Абрамовичем Левицким, Исааком Давыдовичем Шварцманом, Ильёй Борисовичем Катуниным, Израилем Капелевичем и Виктором Чернявским. Из них отмечен званием Героя только И. Катунин, очевидно, ввиду неясности нацпринадлежности его фамилии. Были и другие подвиги, связанные с самопожертвованием. В некоторых случаях в справочных изданиях о награждённых национальность изменялась. Ряд ветеранов евреев были просто вычеркнуты из официальных справочников в связи с отъездом в Израиль. Аналогичные операции производились и при назначении на должности.

В первые дни войны, в период жестокого разгрома и панического бегства советских войск, хорошо проявили себя командиры и комиссары евреи. Нигде не писалось, что руководителем героической обороны Брестской крепости был комиссар Ефим Моисеевич Фомин. Всего же в числе защитников крепости было 14,2% евреев. Первый отпор немецкие дивизии получили под Гродно от 6-го механизированного корпуса под руководством генерала М.Г. Хацкелевича, о котором высоко отозвался Жуков в своих мемуарах. Много воинов-евреев участвовали в оборонительных боях за города Киев, Одессу, Севастополь, операциях в Сталинграде и на Курской Дуге. В блокированном Ленинграде оставалось около 150 тысяч евреев. Большинство из них активно трудилось на заводах города по ремонту и выпуску военного оборудования. Двенадцать дней задерживала наступление танкового корпуса Гудериана 1-я Московская дивизия под командованием генерала Я.Г. Крайзера, первого в стрелковых войсках удостоенного звания Героя Советского Союза. Он участвовал затем во многих боях и закончил войну в Германии. Среди многих отличившихся в борьбе с фашизмом невозможно не упомянуть Героя Советского Союза Михаила Плоткина - одного из первых лётчиков, бомбивших Берлин в 1941 г., героя обороны Ленинграда, помощника командующего Ленинградским фронтом, генерала Г.Д. Стельмаха, погибшего в бою, Героев Советского Союза и участников обороны Сталинграда генерал-лейтенанта И.С. Бескина и генерал-майора М.Г.Вайнруба. Генерал Вайнруб с первого дня войны в действующей армии. Он особенно отличился во время Висло-Одерской наступательной операции, командуя танковым соединением, прорвал оборону врага на р. Висла, что открыло путь в Германию. Так же геройски сражался с врагом его брат, Герой Советского Союза, гвардии подполковник танковых войск Е.Г. Вайнруб. Его танковая бригада в той же Висло-Одерской операции нанесла врагу большие потери и освободила св. 400 населённых пунктов Польши. В тяжелейшее для страны и армии время великолепно проявился полководческий талант и героизм генерал-майора Л.М. Доватора*, одного из первых Героев Советского Союза в этой войне. Кавалерийские части под его командованием совершали смелые рейды по тылам противника. Во время наступления на Москву крупной немецкой группировки в 1941 г. в районе Солнечногорска руководимые им войска стойко оборонялись, сорвав тем самым её прорыв к столице. Во время контрнаступления наших войск под Москвой, командуя кавалерийским корпусом, он совершил рейд по тылам врага, обеспечив помощь наступающим войскам. Во время этой операции он погиб. Одними из первых вошёл в Берлин корпус под командованием генерал-лейтенанта С. Кривошеина. Там же громила фашистов артиллерия 2-й гвардейской армии под командованием генерала Г. Пласкова. Бесстрашно сражался с фашистами и Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Давид Драгунский. С самого начала войны он участвовал во многих крупных сражениях под Смоленском, Москвой, Курском, Белгородом, на правобережной Украине, в Польше, Германии и Чехословакии. Героизм и стойкость проявили десантники отряда морской пехоты под руководством еврея майора Ц.Л. Куникова. Они сражались под Новороссийском, заняв плацдарм на Малой земле. Во время штурма Николаева, первыми высадились в порту морские десантники под командованием Ольшанского. Этот подвиг увековечен грандиозным памятником в г. Николаеве. Успешно боролись с врагом и женщины снайперы Геня Головатова из Одессы и Вероника Фактор из Сталинграда.

На флоте проявили себя командиры подводных лодок, евреи по национальности, Герои Советского Союза Израиль Фисанович, Самуил Богорад и Владимир Коновалов. Последнему удалось пустить на дно Балтийского моря целую дивизию гитлеровцев. В американской русскоязычной прессе появились публикации М. Штейнберга, рассказывающие о подвигах евреев лётчиков военной авиации. Он приводит слова Героя Советского Союза генерала Марка Шевелёва, бывшего до войны начальником полярной авиации участвовавшей в спасании челюскинцев, а во время войны командовавшего соединением бомбардировочной авиации. Генерал рассказал о многочисленных евреях - лётчиках хорошо проявивших себя в боях. Среди них он упомянул Героев Советского Союза Владимира Левитана, сбившего 31 немецкий самолёт, Виктора Хасина, сбившего 26 вражеских машин, Бориса Ривкина, сбившего 23 самолёта, Якова Верникова, сбившего 21 самолёт. Стрелок - радист пикирующего бомбардировщика Натан Стратиевский сбил 11 самолётов, что является выдающимся результатом. Большой боевой счёт был у командира эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Хаскеля Гопника - 5 самолётов и множество танков и бронемашин противника. На Черноморском флоте были хорошо известны подвиги лётчика морской авиации гвардии капитана Кордонского Ш.А. поражавшего бомбовыми ударами военно-стратегические объекты врага. Он лично уничтожил большое количество кораблей противника, а, будучи подбитым, направил свой самолёт на военный корабль врага. Звание Героя Советского Союза ему было присвоено лишь через 49 лет после совершения подвига. Выдающийся подвиг совершил во время боёв на Курской дуге лётчик-истребитель старший лейтенант А.К. Горовец. Это был единственный в мире лётчик, сбивший в одном бою 9 вражеских самолётов. Среди многих героев еврейского народа нельзя забыть и о женщинах-лётчицах Полине Гельман, Зинаиде Хофман, Лизе Литвак*, Рашель Слотиной. В развитии советской авиации принимало участие большое число евреев. Во время сталинских чисток было расстреляно 12 крупных авиационных командиров евреев. Многие погибли в ГУЛАГе. Несмотря на это, на командных постах в авиации перед войной оставалось ещё много евреев. Большими авиационными соединениями командовали генералы - Зиновий Померанцев, Борис Теплинский, Борис Писаревский, Илья Удонин, Давид Слoбожан и другие (всего 16 человек). Пятеро командовали авиадивизиями. Израиль Гиллер, Зелик Иоффе, Авраам Златоцветов и Давид Слобожан были в конце войны заместителями командующих воздушными армиями, а Борис Писаревский стал даже командующим ВВС фронта. Несколько генералов евреев служили в Главном штабе ВВС (Михаил Левин, Александр Рафалович, Яков Бибиков, Борис Теплинский). После войны, с развитием антисемитской компании, почти все они были уволены в отставку. Стало известно, что множество подвигов лётчиков евреев игнорировалось в различных военных инстанциях.

Огромное количество офицеров и бойцов евреев хорошо проявили себя в сухопутных войсках во время боёв. Об этом свидетельствует список Героев Советского Союза.. Если учесть практику утверждения наградных списков, то станет ясно, что подавляющее большинство из совершивших подвиги евреев не было отмечено по достоинству. Многие из них достигли высокого уровня боевого мастерства и совершали выдающиеся подвиги в ходе войны. Достаточно вспомнить известного писателя Э. Казакевича, который прошел путь от рядового разведчика до командира разведки соединения. Множество бойцов и командиров евреев в передовых частях различных родов войск с честью исполняли свой долг в этой невиданно жестокой борьбе с фашизмом. Все они заслуживают благодарности и вечной памяти потомков. Молодое поколение в каждой еврейской семье хранит о них память. Достойным представителем этих славных людей был полный кавалер ордена Славы старшина Владимир Израилевич Пеллер. Список полных кавалеров ордена Славы см. в Приложении. Справедливости ради следует признать, что замалчивание военных подвигов евреев объясняется не только органическим антисемитизмом части тогдашнего советского руководства. Это являлось одной из основ тактической линии партии. В задачу агитпропа во время войны входит создание определённых мифов, которые способны мобилизовать народ на борьбу. В этом плане агитпроп создавал и возвеличивал подвиги русских, т.к. партия считала необходимым опираться, главным образом, на самую многочисленную национальность - русских. Необходимо было создать впечатление всенародной борьбы русского народа с фашизмом и выработать моральный настрой, способный мобилизовать силы народа, в первую очередь русского народа, для борьбы с врагом. Всё это происходило в условиях, когда несколько миллионов русских находилось в плену и на стороне вермахта действовали довольно значительные силы, составленные из русских и представителей других национальностей СССР. Кроме того, в силу российской ментальности, такая политика руководства была созвучна настроениям военной верхушки и значительной массы народа. Объективно такая политика поддерживала антисемитизм. Она способствовала распространению среди населения слухов об отлынивании евреев от активного участия в войне. Эта ложь оказала влияние и на формирование мнения Сталина, в немалой степени способствуя развёрнутой им в конце 40-х и начале 50-х годов антисемитской кампании. Только много позже начинают просачиваться крупицы правды об огромном вкладе еврейского народа в победу над фашизмом. К сожалению, многие факты этой героической борьбы безвозвратно пропали, унесённые в могилу их очевидцами. Руководство ВКП/б/ считало, что возвеличивание подвигов евреев в то время было нецелесообразно, хотя было известно, что факты героизма имелись. Однако, то что считалось целесообразным во время войны переросло потом в долгосрочную политику партии. И в послевоенный период такая политика замалчивания продолжалась. Были изначально, да и на этой почве развивались, антисемитские настроения у некоторых членов советского руководства. Однако, теперь самое время открыть правду и рассказать о действительно героических делах немногочисленного еврейского народа и о его всемирно историческом подвиге в борьбе с фашизмом. Благодаря своей образованности многие евреи служили в родах войск, требующих определённого уровня подготовки: артиллерии, связи, авиации, разведки, в инженерных войсках на военно-штабных и военно-интендантских работах. Генералы и офицеры евреи участвовали в планировании и осуществлении многих крупных военных операций. Среди них было двое в должности командующих армиями: Я.Г. Крейзер и Л.С. Сквирский. Командовали корпусами - 23, дивизиями - 89, полками - 239, отдельными батальонами - 87. Кроме того, многие генералы и офицеры евреи командовали отдельными службами (бронетанковыми, артиллерийскими, связи и т.д.) фронтов - 42, армий - 39, корпусов - 28. Многие служили начальниками штабов фронтов, соединений и частей. Генералы евреи были начальниками штабов 5 фронтов: Ленинградского - Н.В. Городецкий, Волховского и Юго-Западного - Г.Д. Стельмах, Карельского - Л.С. Сквирский, Калининского - А.А. Кацнельсон. Заместителем командующего Воронежским фронтом был генерал-полковник М.А. Рейтер. Генерал А.Д. Цирлин был начальником инженерных войск фронта. В 10 общевойсковых армиях начальниками штабов также служили генералы евреи: Л.С. Березинский, В.Л. Бейлин, М.Я. Бирман, М.Г. Брагин, Б. М. Головчинер, С.А. Маркушевич, З.З. Рoгозный, Г.Е. Рейсман, С.М. Рогачевский, Л.Б. Соседов. Специальные службы армий: артиллерийские, танковые, инженерные находились под руководством 33-х генералов евреев. Главное военно-инженерное управление Советской Армии возглавлял генерал Л.З. Котляр. Железнодорожная сеть страны, нёсшая тяжелую нагрузку по обеспечению фронтов и народного хозяйства, подчинялась члену ЦК ВКП/б/ Л.М. Кагановичу. Много евреев работало на руководящих постах в железнодорожной службе страны. (См. Приложение). Главным терапевтом Советской Армии был медицинский генерал М.С.Вовси, Главным стоматологом - Д.А. Энтин, заместителем Главного хирурга - В.С. Левит. Ветеринарные службы Советской Армии насчитывали в своих рядах 9 генералов евреев. Начальником Главного военно-политического Управления был генерал Л.З. Мехлис. О его роли в этой войне нельзя говорить только в положительном смысле. Но, как пишет о нём маршал Жуков "это был человек огромного личного мужества." Значительная часть офицеров-евреев использовалась как политработники и работники органов пропаганды и агитации среди противника, а также в качестве переводчиков.

Как стало ясным сейчас в результате открывшегося доступа к секретным архивам СНГ, партизанское движение на Украине и в Белоруссии было начато, в основном, евреями-партработниками. Только потом, оправившееся от первого шока партийное руководство, прибрало к своим рукам действующие на оккупированной немцами территории подпольные обкомы и горкомы, выдавая их за свои достижения. Стало известно, что подпольный горком Минска был сформирован партработниками евреями Исаем Козинцом, ставшим впоследствии Героем Советского Союза, и Михаилом Гебелевым. Почти всё обкомовское довоенное руководство во главе с П. Пономаренко сбежало при приближении гитлеровских войск даже не оповестив рядовых работников. Более того, перед самым бегством население дезинформировалось, проводилась борьба с паникёрами, что обрекло на смерть большое количество евреев Белоруссии, не успевших уйти на восток.

Об участии евреев в партизанском движении подробно рассказал на страницах газеты "Новое русское слово" М. Штейнберг. Как было указано выше, на оккупированной немцами территории оказалось по разным подсчётам от 2,75 до 2,9 млн. евреев. Из них выжили около 100 тыс. Многие укрывались в лесах. Молодые люди вели активную борьбу с фашистами, пытаясь в первую очередь спасти своих родных и близких. По данным печати в партизанских отрядах сражалось от 30 до 55 тыс евреев - бойцов и командиров. По имеющимся данным в Белоруссии из 370 тыс партизан 30 тыс были евреями. Среди командного состава отрядов процент был также достаточно высок: 39 были командирами, 57 - комиссарами, 19 - начальниками штабов. Сотни евреев-диверсантов и разведчиков отправлялись в фашистский тыл. Почти все они погибли. Как известно, специальным отрядом НКВД, уничтожившим гаулейтера Белоруссии Кубе, руководил Давид (Дмитрий) Кеймах. Эта акция НКВД послужила поводом для уничтожения еврейского гетто Минска. Многие крупнейшие диверсионные операции НКВД в течение всей войны осуществлялись под руководством генерал-майора Леонида (Наума) Эйтингона, известного как участника и организатора убийства Троцкого. Непосредственно на месте этими диверсионными группами руководил полковник Яков Исаакович Серебрянский. Следует заметить, что при существующем общем антисемитском настрое в стране, обычно прикрывавшемся лозунгами борьбы с национализмом, многие евреи изменяли свои имена на славянские.

Отношение политического руководства страны к евреям ярко выражено в истории с награждением партизана Финкельштейна (Мирановича). Его 5 раз представляли к присвоению звания Героя Советского Союза и всё безрезультатно, лишь на 6-й раз он получил звание Героя Соцтруда как председатель колхоза за успехи в труде. Как указывают ставшие известными документы, руководство КПСС сознательно замалчивало данные о борьбе евреев в партизанских отрядах и гетто. Такая борьба велась в неимоверно тяжёлых условиях, в обстановке полной безысходности как для самих участников, так и для их родных и близких. Сложившееся мнение о том, что евреи гетто шли на расправу без сопротивления не полностью отражает реальность. Несмотря на явную безысходность их судьбы, евреи гетто искали и находили пути спасения. Об этом стало известно только недавно.

Отчасти это результат замалчивания, сознательно осуществлявшегося советской пропагандой. Да и трудно себе представить, что в тех условиях возможно было что либо сделать. В подобных массовых акциях, когда жертвам не остаётся никаких надежд, да ещё в присутствии семьи, активное сопротивление крайне затруднено. Да и на вызревание решимости к сопротивлению и осуществление его организации требуется время. Подтверждением этому служат массовые депортации Сталиным ряда народностей СССР, во время которых не было оказано никакого сопротивления. Кроме того, гитлеровцы широко применяли дезинформацию. Поэтому, даже отрывочные сведения о группах сопротивления в гетто свидетельствуют о высоком моральном духе узников. Фашисты часто использовали обман и дезинформацию, создавали структуры еврейской местной полиции и административных советов - юденратов, которые тоже помогали им уничтожать население из чисто шкурнических интересов. Впоследствии они сами были уничтожены.

Так было в Вильнюсском и Минском гетто, так было и в некоторых других местах в созданных фашистами лагерях уничтожения. В 1942 г. происходили восстания в гетто Кременчуга, Клецка, Мира, Несвижа, Луцка, Мизочи, Кременца, Тучина и Лахвы, а в 1943 г. в гетто Белостока, Вильнюса, Львова, Бродов, Стрыя. Во многих гетто были созданы боевые группы, налажено производство самодельного оружия. Наиболее успешным было восстание в Тучинском гетто 24 сентября 1242 г. Гетто было подожжено и перебито много немецких и украинских полицейских. Спаслось около 2000 человек. Были, конечно, среди еврейского народа шкурники и предатели, но не о них здесь речь. Очень часто использовался фашистами основной инстинкт человека - инстинкт самосохранения и заботы о близких.

Огромное значение во время войны имели действия разведки в тылу врага. Маршал Г.К. Жуков указывал, что действия советских разведывательных групп по своему значению эквивалентны действиям армии или даже фронта. В тылу врага успешно действовали З основных разведывательных сети: Анатолия Гуревича и Леопольда Трепера, Шандора Радо и Яна Черняка. Все четверо были евреями. Эти разведывательные сети находились в самом сердце третьего рейха. Первая вошла в историю как "Красная капелла". В эту сеть входили разведгруппы Харнака и Шульце-Бойзена. Другой её частью была парижская группа, возглавляемая Анатолием Гуревичем, в составе которой были евреи: Яков Бронин, Семён Гиндин, Александр Гиршфельд, Борис Гордон, Гнери Робинсон, Герш и Мира Сокол, Софи Познанская, Давид Ками, Герман Избуцкий, Вера Аккерман, Сарра Гольдберг, Исидор и Флора Шпрингер, Жак и Рашель Гунциг, Франц Шнейдер, Абрам Рейхман, Лион Гроссфогель, Лиана Берковиц, Гилель Кац, Жанна Пезан, Рита Арнольд, Вассерман и другие. А. Гуревич создал в ряде европейских стран сеть крупных торговых фирм, служащих надёжным прикрытием его деятельности. В Москву шла ценнейшая информация о планах гитлеровцев. Однако, параноидальное советское руководство отправляло её в папку под названием "Информация троцкистских агентов". Только после начала войны ей стали придавать подобающее значение. В числе главных сведений, переданных этой сетью, были небезызвестный "План Барбаросса" - полное содержание планов стратегического развёртывания немецкой армии перед нападением на СССР и хода молниеносной войны, план "Блю" наступления на Кавказ в 1942г. сообщение о дефиците горючего в германской армии, о прекращении наступательных операций против Ленинграда, о раскрытии немцами английской разведсети на Балканах, о попавшем в руки немцев дипломатическом коде в Финляндии и др. Подтверждение этой информации шло и от других разведывательных сетей. Согласно оценкам руководителя немецкой разведки Канариса эти сведения стоили немцам более 200 тысяч солдат. Деятельность этой сети была раскрыта в конце 1942 г., и многие её члены погибли. Захват группы немцами привёл к попаданию шифров в их руки и из перехваченных радиограмм немцы получили выход на 60 ценнейших советских агентов. Однако, Гуревичу удалось ускользнуть во Францию, где он был арестован французской полицией и передан немцам. Уже в тюрьме ему удалось перехитрить руководителя германской контрразведывательной группы и, включившись в радиоигру передать в Москву ценную информацию. Уже после высадки союзников на территории Франции ему удаётся склонить главу немецкой спецкоманды Панвица перебежать в Москву. Он был снова арестован на этот раз французской контрразведкой и добился передачи СССР. Вместе с ним был предан и Паннвиц. После приезда в СССР он был арестован сталинской контрразведкой. такая же участь постигла и других чудом уцелевших, успешно работавших советских агентов, чья деятельность внесла неоценимый вклад в победу Советского Союза: Леопольда Трепера, Шандора Радо, радиста Р. Зорге - Макса Клаузена и многих других. А. Гуревич был освобождён по амнистии в 1955 г. Поэтому же указу были освобождены и другие советские разведчики. Он продолжает бороться за полное признание своей невиновности. Но в 1958 г. его вновь арестовывают и заключают в один из ИТЛ Мордовии. В 1960 г. его выпускают, но уже с поражением в гражданских правах. После длительных проволочек и подлогов следователей Анатолий Маркович Гуревич был полностью реабилитирован в июне 1991 г. Тщательная проверка показала, что по вине А. Гуревича не был арестован немцами ни один участник сопротивления или разведчик СССР. Другому руководителю "Красной капеллы" - Треперу тоже удалось выжить, пробыв в советских лагерях 10 лет он вышел на свободу, написал интересную книгу и закончил свои дни в Израиле.

Игнорирование "великим вождём" агентурных сведений обернулось катастрофической трагедией для еврейского народа и других народов Советского Союза. Второй крупной разведсетью являлась сеть под названием "Дора". Она располагала агентурой в важнейших руководящих подразделениях вермахта. Достаточно назвать имена некоторых агентов, доставлявших информацию группе "Дора", чтобы понять насколько важна она была. В число агентов входили : начальник штаба абвера генерал Остер, крупный разведчик Г.Б. Гизевиус, видный деятель К. Герделер, начальник одного из отделов разведки Генштаба Ф. Бетцель и даже некоторые люди из окружения Гитлера. Радо имел даже агента, находившегося в дружеских отношениях с любовницей, а затем, и женой Гитлера - Евой Браун. Таким агентом была родственница А.П. Чехова - Ольга Чехова. Ходили даже слухи о её интимной близости с Гитлером. Руководитель разведывательной сети "Дора", венгерский еврей Шандор Радо располагался на территории нейтральной Швейцарии. Это позволяло избегать слежки немецкой контрразведки. Как и "Красная капелла" она состояла в основном из евреев. Ещё летом 1941 г. радио "Дора" передало в центр сообщение о переброске крупных масс войск к границам Советского Союза. Уже в первые дни войны советское командование получило от "Доры" план гитлеровской операции по захвату Москвы. Затем, наряду с информацией, полученной от Зорге, была передана шифровка о решении японского Генерального штаба не нападать на СССР в первый период войны. Это позволило использовать в сражениях под Москвой дальневосточные армии. В последующие годы группой "Дора" были переданы такие важнейшие сообщения как: концентрация войск и боевой техники на Южном фронте, расположение и характеристика немецких и союзных с немцами войск в районе Сталинграда, позволившие нанести удар в наиболее уязвимых участках фронта, о производительности заводов вооружения, запасах горючего, расположении баз, аэродромов и полевых штабов вермахта. Пред началом решающего сражения Второй мировой войны - битвы на Курской Дуге советское командование получило сведения о тактико-технических данных нового вооружения, специально разработанного для этого сражения. Сообщила "Дора" и о потерях немцев в этом сражении. Это позволило советскому командованию сосредоточить в этом районе превосходящие силы, скомпенсировав таким образом преимущество немцев в технике и выучке войск. Гитлеровцы запеленговали передатчики "Дора", но ничего не могли поделать, т.к. они находились на территории нейтральной Швейцарии. В течении 1943 г. немцы 5 раз обращались к швейцарскому правительству с требованием арестовать Шандора Радо. Только в сентябре 1943 г. швейцарская служба безопасности выследила и арестовала радистов "Дора". Ш. Радо уходит в подполье по согласованию с центром. Неожиданная помощь поступает от руководителя швейцарской разведки Р. Массона. Он заключает наиболее продуктивного радиста группы Рёсслера в тюрьму, где прямо в камере ему оборудуют передающую радиостанцию. Рудольф Рёсслер вошел в историю как один из наиболее эффективных агентов времён Второй мировой войны. Он занимался разведкой и в пользу Швейцарии. Суд над членами группы Радо произошёл уже после разгрома Германии. Рудольф Рёсслер был оправдан, а остальные члены разведсети получили небольшие сроки заключения. Один из агентов "Доры" Рашель Дюренбергер (польская еврейка, в девичестве Гиппнер) после отбывания заключения в Швейцарии была заманена в СССР и обвинена в связи с английской разведкой. Только в 1956 г. дело против неё было прекращено за отсутствием состава преступления. Остаток своих дней Ш. Радо провёл в Венгрии в почёте и уважении, занимаясь любимым делом - картографией. Он стал видным учёным, членом многих академий и доктором ряда университетов. Только через много лет после войны стало известно имя выдающегося разведчика, Героя Советского Союза Льва Маневича, представленного к этому званию по случаю 20-летия Победы. Наряду с ним к такому же званию был представлен и Ян Черняк, руководитель наиболее успешной советской разведсети, действовавшей в гитлеровской Германии. Однако, он был вычеркнут из списка тогдашним руководством СССР. Звание Героя уже Российской Федерации ему было присвоено лишь через 50 лет после Победы - в 1995 году. Как сейчас стало известно широкой общественности, это был один из наиболее результативных разведчиков Второй мировой войны. Созданная и руководимая им разведывательная сеть включала агентов, как в вооружённых силах Германии, так и в таких специализированных службах, как абвер (военная разведка) и гестапо (политическая полиция и разведка). Даже непосредственно в ставке Гитлера имелся агент организации Я. Черняка. Ни один из его агентов не был раскрыт до самого конца войны. Советское командование получало от группы Я. Черняка информацию, имеющую огромное значение и оказавшую большое влияние на ход войны. Его разведывательная сеть состояла из местных кадров, имеющих безупречную репутацию в глазах гитлеровцев, входящих в различные ключевые подразделения рейха. В её составе было 35 человек, и они работали исключительно из идейных соображений. Имена её агентов не предаются гласности до сих пор. В отличие от других существовавших разведсетей, использовавших для передачи информации радиосвязь, Черняку удалось использовать курьерскую связь, позволявшую передавать не только устную информацию, но и документы и, даже, некоторые агрегаты, представляющие последние разработки немецких военных конструкторов. По свидетельству академика А.Берга получаемые им материалы составляли иногда свыше 1000 листов текста и чертежей. Также как и "Красная капелла", группа Черняка перед Курской битвой передала советскому командованию достаточно полную техническую документацию по танкам "Тигр" и "Пантера" наряду с информацией из генштаба о стратегических планах наступления на Курский выступ. Целью этого наступления являлось окружение значительной группы советских войск, занимавших этот район с их последующим уничтожением. В случае успеха этой операции полное поражение Советского Союза стало бы лишь делом времени.

Как известно, несмотря на огромные потери Красной Армии, это сражение закончилось разгромом гитлеровских войск, после которого наступил период изгнания их с территории СССР. Информация, передаваемая группой Черняка, была весьма разнообразной. Она включала: сведения о новейших технологиях и современных материалах для самолётостроения, информацию об артиллерии и стрелковом оружии, системах и аппаратуре связи. предавались также сведения об успехах в реактивной технике, в которой немецкие конструкторы занимали самые передовые позиции.

В отличие от других разведывательных сетей, разведывательная сеть Черняка не имела ни одного провала в течение 11 лет активной деятельности. И это при огромных успехах, достигнутых при добывании информации. Это не имело прецедентов в истории разведки периода Второй мировой войны. Помогала в этом феноменальная память и огромные лингвистические способности Я. Черняка. Им были разработаны методы шифровки, максимально затрудняющие дешифровку сообщений даже в том случае, когда они попадали в руки врага. Несмотря на такие успехи проникнутое антисемитским духом советское руководство систематически исключало его из наградных списков. Награда Героя России была вручена ему лишь через 50 лет, в 1995 г., когда он находился в больнице в коматозном состоянии. Он умер, так и не узнав об этом. После войны Я. Черняк, в совершенстве владевший несколькими языками, работал переводчиком ТАСС. Ряд эпизодов из его разведывательной деятельности использован писателем Юлианом Семёновым при создании известного телевизионного сериала о советском разведчике Штирлице.

Активно работала советская разведывательная сеть в Финляндии под руководством второго секретаря посольства В. Н. Рыбкина, еврея по национальности. Стратегическое положение Финляндии, её близость к крупнейшему промышленному и культурному центру - Ленинграду, тесные связи с Германией, всё это беспокоило советское руководство. Поэтому оно придавало большое значение укреплению разведывательной сети в Финляндии. В.Н. Рыбкину удалось создать активно действующую шпионскую сеть, имевшую связи в правительственных кругах страны. Собранные материалы оказались весьма ценными и не вина людей, с риском для жизни добывающих эти сведения, что они не были использованы в полной мере страдавшим навязчивыми идеями, параноидальным руководством СССР.

Автор этих строк, переживший блокаду Ленинграда, был лично знаком с многими евреями мужественно боровшимися с врагом в тяжелейших условиях. Достаточно вспомнить об известном радиожурналисте Лазаре Маграчёве, репортажи которого пользовались в то время большой популярностью, о кинооператорах Ленфронта Ефиме Учителе и Борисе Лифшице, снявших фильм о блокаде - "Ленинград в борьбе", о мужественных деятелях Дороги жизни - этой артерии, связывавшей блокированный город со страной. Кстати, здесь уместно вспомнить, что электрический кабель, питавший основные оборонные объекты города от продолжавшей работать Волховской ГЭС, был изготовлен под артиллерийским обстрелом противника в разрушенных цехах завода Севкабель и проложен по дну Ладожского озера под руководством инженеров Друяна и Арензона. Многие тысячи бойцов и командиров евреев мужественно воевали в армиях Ленинградского фронта и в системе ПВО города, тысячи из них отдали свои жизни, и среди них отец автора этого исследования. К слову сказать, для сведения поднявших ныне голову антисемитов, в моей семье из 4-х человек, подлежащих призыву в армию, трое отдали свою жизнь в боях, а один уцелел, т.к. работал в Челябинске на танковом заводе. К сожалению, автору недоступны многочисленные материалы, свидетельствующие об активном участии евреев в боях, но он надеется, что его скромные записки возбудят интерес к этой теме и отразят муки и героизм, проявленные еврейским народом в борьбе со злейшим врагом всего человечества - фашизмом.

Говоря об участии в войне следует отметить огромную роль евреев учёных и инженеров - руководителей военной промышленности но об этом будет особый рассказ.

События послевоенного времени, особенно героические дела и военное мастерство, проявленные в борьбе против арабских стран народом Израиля, наглядно показали лживость тезиса о том, что евреи - плохие вояки. Многочисленные послевоенные публикации, подтверждённые документальными данными, свидетельствуют о том, что советские идеологические службы сознательно вели компанию дезинформации направленную на искажение или замалчивание роли евреев в борьбе против фашизма. Эта компания сводилась к исключению евреев, совершивших военные подвиги из наградных списков, задержке публикаций в печати о подвигах бойцов и командиров евреев на фронтах, замалчивании роли евреев в становлении и развитии военной экономики страны и т.д. Наоборот, слухи о трусости евреев, их отлынивании от военной службы не опровергались, способствуя тем самым укреплению в народе представлений о ненадёжности евреев как граждан страны. Настала пора открыто заявить об этой антисемитской лжи и показать истинную роль евреев в борьбе за жизнь и процветание страны. В этом наш долг перед многочисленными жертвами обоих тоталитарных режимов.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Re: Личности

Сообщение Galina Orlova » 21 май 2011, 19:30

Гений из местечка Смиловичи

Хаим Соломонович Сутин -
местечковый еврей, покоривший Париж.


В силу целого ряда обстоятельств в начале XX века в Париж из западных областей России приехала, и осела там группа художественно одаренной молодежи. Со временем часть из этих людей получила известность и была причислена к довольно многочисленной и интернациональной по своему составу Парижской школе.

Всех их, в большей или меньшей степени, объединяло неприятие любых проявлений академизма. И всего того, что они несколько обобщенно и высокомерно именовали традициями прошлого.
Автопортрет, 1917

Несмотря на притязания, которые, несомненно, имели место, несмотря на амбиции, успех пришел не ко всем. И не сразу. И, не всегда изначально можно было определить, кто на что горазд.

Илья Эренбург в книге воспоминаний "Люди. Годы. Жизнь", описывая завсегдатаев места обитания парижской художественной и литературной богемы, кафе "Ротонда", отмечал:

"Неизменно в самом темном углу сидели Кремень (Пинхус Кремень, художник - В.Д.) и Сутин. У Сутина... были глаза затравленного зверя, может быть, от голода. Никто на него не обращал внимания. Можно ли было себе представить, что о работах этого тщедушного подростка, уроженца белорусского местечка Смиловичи, будут мечтать музеи всего мира?"
* * *

Хаим Сутин родился 13 января 1893 года, в местечке Смиловичи вблизи Минска. Он был десятым ребенком Боруха-Шолома (отсюда и отчество Соломонович) Сутина, не то портного, не то синагогального служки.

Страсть к рисованию проявила себя у Хаима довольно рано. В семье она не поощрялась. В ортодоксальной еврейской среде рисование считалось делом богопротивным.

Как известно, мальчик Мотл из одноименной повести Шолом-Алейхема, любил рисовать. И получал за это от старшего брата Эли увесистые затрещины.

"Человечки? Опять за старые штучки принялся? Человечков малевать!"

В конечном счете, не желая больше противиться стремлению сына к рисованию, отец отправил четырнадцатилетнего Хаима в Минск. Здесь Хаим какое-то время работал ретушером у фотографа и посещал рисовальный класс Якова Кругера.

Как-то приехав к родителям, Хаим запечатлел на листе бумаги местечкового раввина. Сын раввина, дюжий мясник, расценил поступок юного художника, как дерзостное святотатство, и изрядно поколотил его. Сутин очутился в больнице.

По одной версии суд заставил мясника выплатить пострадавшему 25 рублей в качестве штрафа. По другой, не менее вероятной, сообразив, что дело принимает дурной оборот, то ли запечатленный на портрете раввин, то ли его сын дали Хаиму те же 25 рублей в качестве откупного. И посоветовали, от греха подальше, уехать из Смиловичей.



В 1910 году Сутин решил поступать в Школу изящных искусств города Вильно (современный Вильнюс - В.Д.). В Школе решили было, что Хаим Сутин то ли не в полной мере подготовлен для учебы, то ли не обладает должными способностями. И он чуть ли не на коленях упросил преподавателей дать ему шанс.

Если изначально, Хаим был и в самом деле недостаточно хорош для Школы изящных искусств города Вильно, то, со временем, уже Школа стала тесной для Сутина. Перестала удовлетворять потребности и стесняла художественные устремления.

Сутину помог местный меценат, адвокат Винавер. Он дал ему рекомендательное письмо в Виленское иудаистское общество поощрения художеств. Там рисунки Сутина получили высокую оценку. Сутину посоветовали уехать в Париж, справедливо полагая, что талантливому еврею во Франции успеха будет добиться намного легче, чем в России.

В 1912 году Сутин уехал из Вильно. Деньги на дорогу ему ссудил адвокат Винавер. Юрист считал, что сотня-другая его не разорит, а помощь ближнему, тем более наделенному талантом, является делом богоугодным. И, несомненно, зачтется. Со временем.



В Париже Хаим Сутин поселился в пансионате Улей (фр. La Ruche). Разбогатевший на заказах румынской королевы Елизаветы скульптор Буше купил как-то, по случаю, участок земли на окраине Парижа, со временем обустроил его, превратил не то в гостиницу, не то в пансионат. И начал сдавать в аренду бедствующим коллегам. Плата была чисто символической. К тем, кто не мог платить, санкции не применялись.

Не рассчитывая получить сколько-нибудь значительный доход от заведения, Буше ничего не вкладывал в его благоустройство. Пансионат был запущен до чрезвычайности. Отсутствовали элементарные удобства. В комнатах спокойно расхаживали крысы. Ещё там обитали клопы и тараканы.

Впрочем, будущим гениям выбирать было не из чего. И они мирились с неприглядной обстановкой. Благо дешево.

В Париже Хаиму Сутину жилось плохо. Его попытки хоть что-то заработать были не слишком успешными - и в силу особенностей характера, и в силу тщедушности. Через день-другой, убедившись в его полной непригодности к труду, особенно к труду физическому, Сутину указывали на дверь. Иногда Сутин уходил сам. Он подолгу голодал.

Соседи по пансионату годы спустя вспоминали, что по ночам, не в силах бороться с приступами мучительного голода, Сутин стучал в первые попавшиеся двери и требовал, чтобы ему дали немного хлеба.



Художник Талов, живший какое-то время рядом с Сутиным, рассказывал, что, купив за гроши селедку, Хаим был, обуреваем двумя сильными, взаимоисключающими чувствами. Ему хотелось немедленно съесть лакомое блюдо. И хотелось написать натюрморт. Последнее чувство, как правило, побеждало. И изнемогая от голода и вожделения, Сутин исступленно рисовал.

* * *

Сутина в меру возможностей поддерживали земляки - ничем ещё в ту пору не проявившие себя художники Пинхус Кремень и Михаил Кикоин. Со временем на Сутина обратил внимание Амедео Модильяни.

То, что высокообразованный и элегантный Амедео Модильяни сошелся с малограмотным и косноязычным неряхой Хаимом Сутиным, казалось странным. Различие между художниками было чисто внешним. Внутренне они были близки.

Модильяни чуть ли не первым оценил выдающиеся способности Сутина. Когда собиратель картин и поэт Леопольд Зборовский упрашивал и без того больного Модильяни не убивать себя ещё больше алкоголем и наркотиками, Модильяни сказал: "Ты не грусти, когда меня не станет, я оставлю тебе гениального художника Сутина".

С Сутиным Модильяни познакомил Цадкин (Осип Цадкин, скульптор, иллюстратор - В.Д.). Узнав от Цадкина, что есть такой оригинальный до чрезвычайности и не в меру талантливый художник, Модильяни захотел познакомиться с работами Сутина.

Как пишет Цадкин, они вошли в подвал, где проживал Сутин, и были буквально ошарашены увиденным. Сутин стоял голый возле холста, и смотрел на него с вожделением.

"Затем, - как утверждал Цадкин, - Сутин сделал несколько энергичных мазков. Было такое ощущение, будто на холст вылилась струя крови". Эффект был настолько сильным, что впечатлительный Модильяни, вскрикнул.

Сутин обвел образовавшуюся на холсте "рваную рану" контуром человеческого тела. Водрузил на голову белый колпак. И получился поваренок.
Маленький кондитер, 1921

Бог весть, был ли знаком широко образованный Модильяни с трудами входившего в моду Фрейда, но сексуальный подтекст происходящего он уловил.

- Тебе нужна девушка, Хаим, - сказал Модильяни, - иначе ты пропадешь!

Не откладывая дела в долгий ящик, Модильяни свел Сутина с несколькими натурщицами. Одна из них, шумная толстуха Полетт, произвела на Хаима Сутина сильное впечатление. Утверждают, что именно она лишила его невинности.

По другой версии на роль первой женщины Сутина претендует некая продавщица цветов с площади Пигаль по имени Руфь. Она была много старше Хаима. Как и Полетт имела пышные формы. И постоянно говорила непристойности.

Какое-то время Модильяни поддерживал Сутина материально. Он выдавал сидящему на мели художнику франк. Впрочем, большую часть выданного франка они тут же пропивали. На уроженца Тосканы Модильяни выпитое вино не производило большого впечатления. Не привыкший к выпивке Сутин быстро пьянел. И не мог поддерживать беседу. Что вызывало у Модильяни, теряющего и собутыльника, и собеседника, законные нарекания.

Со временем, когда Хаим Сутин пристрастился к выпивке, он винил в этом Модильяни. И утверждал, что Моди, так друзья именовали Амедео Модильяни, споил его.



Трудно сказать, способствовал ли Модильяни появлению у Хаима Сутина выраженной тяги к спиртному. Или существовали другие, не столь персонализированные причины. На пути к успеху, требующему больших усилий, чреватых чувствительными ударами по самолюбию, и постоянного эмоционального напряжения, спивались многие. И Сутин, в этом плане не был исключением, Но, Бог весть почему, с годами, добившись признания, Хаим Сутин пытался дистанцироваться от Модильяни. И, когда, как-то Сутина спросили, был ли Модильяни его лучшим другом, он с заметным раздражением ответил:

- Нет. Мы не были друзьями. Пили вместе, это верно. Но кто не пил в Париже с Модильяни?

Как бы то ни было, именно Модильяни познакомил Сутина с Леопольдом Зборовским. Более того, он пытался поселить его в доме у собирателя картин и владельца художественной галереи. Зборовский не возражал, но его жена Анна была категорически против. Дурно одетый, не слишком опрятный, экстравагантный, чтобы не сказать странный, Хаим Сутин мадам Зборовской не понравился.

Как утверждают, в отместку Модильяни, наверняка в эти минуты не слишком трезвый, нарисовал на двери дома Зборовских портрет Анны. Чтобы избавиться от компрометирующего почтенное семейство атрибута, пришлось снять дверь. Дверь за гроши была приобретена собирателем модерна, не слишком нормальным, как его считали, мануфактурщиком, неким Люсьеном Маром.

Как оказалось, Люсьен Мар знал, что делал. Лет через десять он продал дверь с портретом мадам Зборовской кисти Модильяни в тысячу раз дороже, чем она стоила изначально.

* * *



В 1923 году в Париж приехал американский любитель современного искусства доктор Альберт Барнс. Картины Сутина поразили его. Он купил 75 картин художника, заплатив за них внушительную по тем временам сумму - 20 тысяч франков.

Для Хаима Сутина, не всегда имевшего в кармане больше одного франка, это было целое состояние.

С легкой руки Барнса на картины Сутина обратили внимание учредители выставок и коллекционеры. Их стали выставлять в разных городах мира и покупать, по всё возрастающей цене.

Сутин неожиданно не только для других, но и для самого себя стал известным и весьма состоятельным человеком. Он не то купил, не то арендовал студию на площади Клемма. И обосновался в ней.

Большие деньги, признание и слава, если и радовали Сутина, то не слишком. Хаим был подвержен приступам депрессии. Пытаясь как-то поднять настроение, пил. Становился злым и несправедливым к окружавшим его людям. Ещё его беспокоили боли в желудке. У Сутина была многолетняя, не леченая толком язва.

Кроме того, если верить натурщице Полетт, художник был подвержен приступам снохождения. Как-то ночью Сутин поднял её с постели и повел танцевать. Обнаженные они кружились по комнате. Голова Сутина лежала на плече у Полетт. Он спал.

То ли чтобы как-то сгладить впечатление от случившегося с ним - среди парижской богемы быть богатым считалось не слишком приличным, - то ли в силу других, не вполне понятных, причин, Сутин начал чудить. Тратил деньги, что называется, направо и налево, без особой на то нужды.



Ещё он поселил у себя в доме каких-то старушек, не то бывших кухарок, не то уволенных служанок. Сутин утверждал, что это его дальние родственницы. Кормил, поил их. И проводил вечера за нравоучительными беседами.

Рассказывают, что в годы немецкой оккупации русские эмигранты решили отметить новый 1943 год. Они ходили, друг другу в гости. И, в меру возможности, веселились. Хотелось отвлечься от связанных с войной и оккупацией кошмаров.

Был ещё один повод - немецкая армия попала в котёл под Сталинградом. Это не могло не радовать. И вселяло надежды на скорое окончание войны.

В числе прочих навестили Сутина, жившего в Париже по подложному паспорту. И были поражены. В полутемном зале, вокруг стола сидела из ряда вон выходящая публика: чьи-то кухарки и слуги, взятые прямо с улицы забулдыги и какие-то другие представители парижского дна. На столе не было ни еды, ни напитков. Его единственным украшением был огромный букет красных гладиолусов.
* * *

У Сутина присутствовало почти болезненное влечение к красному цвету. Пансионат "Улей" находился вблизи городской скотобойни. И Сутин мог часами наблюдать, как дюжие рабочие волокли ревущих быков на убой, а затем выносили наружу их туши. Утверждали, что при виде окровавленных мясных туш Сутин впадал в экстатическое оцепенение.

Ещё он приносил к себе в подвал выброшенных за ненадобностью дохлых уток и куриц, расчленял их и подвешивал к потолку. А затем рисовал. Вонь в подвале, где жил Сутин, стояла невообразимая. Соседи, естественно, протестовали. В конечном счете, Сутин был вынужден поменять место жительства.



Пристальное наблюдение за убоем быков в скотобойне, копание во внутренностях птиц и непреодолимая тяга к красному определили во многом и содержание картин Сутина, и его художественную манеру.

Отсюда многочисленные натюрморты, на которых изображены вывернутые наизнанку бычьи туши, выпотрошенные птицы, рыба. И бьющий в глаза, преобладающим надо всем остальным, поражающий воображение красный цвет.

Искусствоведы полагают, что за всем этим скрывался страх перед неумолимостью смерти. Перед её материальными проявлениями. Страх, обостренный двумя войнами, на которых гибли люди, в том числе, хорошо знакомые художнику.

Сутин и сам рвался на войну. Но его не взяли. Ни в Первую мировую, ни во Вторую... Не взяли по состоянию здоровья.
* * *

Возможно, единственный из больших художников, Сутин подсознательно воспринял и отразил в картинах слом всего прежнего. Трагический разрыв пресловутой "связи времен". Исчезновение, того, что было и в мире, и в людях, как некая, казалось, вечная данность. И появление того страшного, что должно было прийти на смену этой данности.

При этом Сутин, - как отметил один исследователь его творчества, никогда не отказывался от натуры: все свои сюжеты он находил в окружающей жизни, трансформируя обыденное в трагедию, в апокалипсические видения, созданные только живописными средствами - мучительным противоречием цвета, яростным движением кисти.

Как и всякий большой художник, в начале своего пути Хаим Сутин у кого-то учился, от чего-то отталкивался, кому-то, вольно или не вольно, подражал. Его художественный стиль не всеми воспринимался. Какая-то часть критиков, особенно в самом начале, пренебрежительно именовала живописные новации Сутина немецким словом "schmiermalerei" (приблизительный перевод: мазня, пачкотня - В.Д.).



Другим, кажущаяся небрежность манеры художника напоминала картины фовистов. Полагали также, что он в чем-то близок с немецкими и австрийскими экспрессионистами. В стиле Сутина находили что-то общее со стилистикой Рембрандта, Ван Гога и Модильяни.

В целом же, Сутина принято считать представителем "парижской школы". Чуть ли не единственным экспрессионистом в рамках этого чрезвычайно многоликого художественного объединения.

При всем этом, рамки отдельных школ и направлений тесны для Сутина. По большому счету он ярко выраженный художник-одиночка. До предела оригинальный и независимый. Как и любой гений.

* * *

В годы оккупации Сутин не уехал из Франции. По одной версии он не смог получить визу. По другой, более вероятной, отказался уезжать. Многие художники-евреи - Шагал, Цадкин и другие, смогли перебраться в Америку. И едва ли широко известному, в том числе и в США, художнику отказали бы.

С началом войны Сутин переехал из Парижа в деревеньку Сиври, что в департаменте Ионн. Там в это время проживала его новая подруга Герда Грот. Герда бежала из Германии, спасаясь от преследования нацистов. После занятия Франции немецкими войсками, её задержали. И вернули обратно. Судя по всему, она погибла в одном из концентрационных лагерей.



В 1941 году Сутин вернулся в Париж. Там он познакомился с Марией Авранш, бывшей женой немецкого художника Макса Эрнста. И сблизился с ней. Жилось Сутину трудно. Он прятался от облав. Старался избегать встреч с людьми, которые смогли бы обратить внимание на его национальность и донести. Симона Синьоре вспоминала, что она покупала для опасавшегося встречаться даже со знакомыми Сутина краски.

В 1943 году у Сутина обострилась язвенная болезнь желудка. Была необходима операция. В Париже, из-за национальности Сутина, от операции пришлось отказаться. Это было опасно. И для него самого, и для врачей. Существовал запрет на оказание медицинской помощи евреям.

Мария Авранш перевезла Сутина в Нормандию. Там его прооперировали. Возникли послеоперационные осложнения. Сутин тайно вернулся в Париж. По одной из версий, во время переезда, его прятали в катафалке.

В Париже по подложному паспорту Сутина поместили в одну из клиник. Лечение не помогло. 9 августа 1943 году Сутин умер. В могилу его свел перитонит. Сутина похоронили на Монпарнасском кладбище.

За гробом Хаима Сутина, по одной версии, шли Жакоб ( Макс Жакоб, поэт и художник - В.Д.) и Пикассо. По другой, один Пикассо. Но это, скорее всего, красивая легенда.

Еврей Жакоб скрывался от немцев в одном из французских монастырей. Что же до Пикассо, как утверждают многие, в личностном плане он был человеком не слишком, мягко говоря, доброжелательным и отзывчивым. И, вряд ли бы пошел за гробом, особенно с учетом оккупационных порядков, человека, которого хоронили под чужим паспортом, скрыв и род занятий и национальность.

* * *

Во Францию Сутин приехал с несколькими рублями в кармане и российским паспортом. Но, несомненно, он был французским художником.

Во Франции он начал серьезно заниматься живописью. Во Франции созданы все его картины. И, наконец, во Франции Сутин приобрел мировую известность. И, тем не менее, он продолжал считать себя русским. Не в плане национальности, естественно. А как гражданин.

Пишут, что во время совместных попоек с Модильяни, они читали друг другу стихи. Еврей Модильяни - стихи французских и итальянских поэтов. Он их знал превеликое множество. А еврей Сутин - своего обожаемого Пушкина.

Читал он с характерным местечковым польско-белорусско-еврейским акцентом. Но Модильяни, не знавшему ни самого языка, ни его оттенков, очень нравилось.

Картин Сутина в России практически нет. Советская власть за образец в искусстве почитала творения передвижников. Все остальное, в лучшем случае, замалчивалось.

У Иосифа Раскина в "Энциклопедии хулиганствующего ортодокса" есть характерный анекдот:

"Вернисаж. Билетерша требует:
- Ваш билет!
- Я Пикассо.
- Докажите.
Пикассо рисует голубя мира, и его пропускают. Следом за ним идет Фурцева, и тоже без билета.
- Мы только что пропустили без билета Пикассо, и вас пропустим, если вы докажете, что вы - министр культуры СССР.
- А кто такой этот Пикассо?
- Проходите, товарищ Фурцева!"


Но если Шагал, и тот же Пикассо, были, что называется на слуху, то о Сутине знали мало. Хотя его картины находились в лучших музеях мира. На аукционах за них платили большие деньги. Вышло несколько посвященных творчеству художника монографий. О жизни Сутина написано несколько книг. Снято несколько художественных фильмов. И, наконец, в центре Парижа, на Монмартре установлен памятник. Памятник Сутину.

Гениальному художнику из местечка Смиловичи.

* * *

Однажды кто-то спросил у Сутина:
- Вам, верно, жилось несладко? Столько трудностей. Столько мучений. Вы были несчастливы?

- Ну, что вы. Я всегда был счастливым человеком.

У гениев свое представление о счастье. Они, как писал другой великий еврей, поэт Осип Мандельштам, живут и творят "на разрыв аорты". Иначе, попросту, не могут. Счастье гениев не укладывается в рамки общепринятых представлений. Не совпадает с ними.

Общежитейское счастье, как известно, скоротечно. Счастье же гениев рассчитано на века.

©Валентин Домиль,
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Марк Шагал

Сообщение Galina Orlova » 27 май 2011, 10:58

Краткая биография
Детство
7 июля 1887 года в Витебске, в простой еврейской семье родился Мойша Сегал. Его отец Захар был грузчиком у торговца селедкой, мать Фейга-Ита держала маленькую лавку, дед служил учителем и кантором в синагоге. В детстве Мойша посещал начальную еврейскую религиозную школу, затем - гимназию, несмотря на то, что в царской России детям евреев запрещалось обучаться в светских школах. В возрасте девятнадцати лет, несмотря на категорические протесты отца, но благодаря влиянию матери, Мойша поступил на обучение в частную "Школу живописи и рисунка художника Пэна". Он проучился в этой школе всего два месяца, но это было началом. Смелым началом. Пэн был настолько поражен его дерзкой работой с цветом, что позволил посещать свою школу бесплатно.
Мойша был старшим из девяти детей и все домашние, а также соседи и торговцы да и простые мужики были тогда его моделями. Деревянные дома, луковки церквушек, бакалейная лавка матери, еврейские заповеди, обычаи и праздники - эта простая и трудная, но такая "основательная" жизнь навсегда влилась в сердце мальчика и образы родного любимого Витебска будут постоянно повторяться в творчестве художника.
Санкт-Петербург

В 1907 году, с 27 рублями в кармане, Мойша Сегал отправился в российскую столицу.
Поскольку российская дискриминационная политика в отношении евреев в Санкт-Петербурге была гораздо жестче, молодой человек часто был вынужден прибегать к помощи со стороны влиятельных евреев. Кроме того, он был очень ограничен в средствах и жил бедно, порой на грани нищеты. Но все эти тяготы, конечно, имели мало значения для молодого художника, попавшего в водоворот художественной жизни столицы на стыке двух революций. Общественные революционные настроения всегда воплощаются и в культурной жизни - выходят авангардистские журналы, служившие тогда своеобразными объединяющими центрами для новых идей, организуются новаторские выставки, открываются двери для знакомства с современным западным искусством: французским фовизмом, немецким экспрессеонизмом, итальянским футуризмом и многими другими течениями. Все это оказывает огромное впечатление на становление молодого художника.
Но, познавая и впитывая все новое, Мойша держится в стороне от разнообразных объединений и групп, начиная формировать свой собственный неповторимый стиль.
В его ранних работах уже очевиден поиск собственного изобразительного языка. Уже начинает появляться сказочность и метафоричность образов в жизненно-бытовых сюжетах: "Рождение", "Смерть", "Святое семейство"



За несколько лет жизни в Санкт-Петербурге он учился в частной школе Зайденберга, работал в редакции еврейского журнала "Восход", два года учился у Льва Бакста в школе Званцевой. По воспоминаниям Шагала, именно Бакст дал ему "прочувствовать дыхание Европы" и побудил ехать на учебу в Париж. Также Мойша посещал класс художника-новатора Мстислава Добужинского. Весной 1910 года состоялась первая выставка в редакции авангардистского журнала "Аполлон".


Летом 1909 года в Витебске художник познакомился с Беллой Розенфельд, дочерью витебского ювелира.
"... Она молчит, я тоже. Она смотрит - о, ее глаза! - я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы и она знает обо мне все: мое детство, мою теперешнюю жизнь и что со мной будет; как-будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел ее в первый раз. И я понял: это моя жена. На бледном лице сияют глаза. Большие, выпуклые, черные! Это мои глаза, моя душа...". Марк Шагал, "Моя жизнь".
Они поженятся 25 июля 1915 года и Белла навсегда останется его первой возлюбленной, женой и музой.

Париж
В августе 1910 года Максим Винавер, депутат Государственной Думы 1905 года и меценат, предлагает художнику стипендию, дающую возможность отправится на учебу в Париж. По прибытии Мойша Сегал берет себе творческий псевдоним. Теперь он - Марк Шагал, на французский манер.
Первый год он снимает студию у художника Эренбурга на Монпарнасе. Шагал посещает различные классы в свободных художественных академиях, пишет ночами, а днем пропадает на выставках, в салонах и галереях, впитывая искусство великих мастеров: Делакруа, Курбе, Сезанна, Гогена, Ван Гога и многих других. Прекрасно чувствуя цвет, он быстро осваивает и использует приемы фовизма. "Теперь ваши краски поют", - говорит его петербургский наставник Бакст.

В 1911-м Шагал переезжает в "Улей", здание, выкупленное Альфредом Буше после распродажи Всемирной Выставки 1889 года и ставшее своеобразным сквотом-артцентром и приютом для множества бедных иностранных художников. Здесь Шагал познакомился со многими представителями парижской богемы - поэтами, художниками; здесь он осваивает приемы новых веяний - кубизма, футуризма, орфизма, как всегда, перекраивая их на свой лад; здесь делает первые действительные успехи: "Скрипач", "Посвящение моей невесте", "Голгофа", "Вид Парижа из окна". Несмотря на полное, с головой погружение в парижскую художественную среду, он не забыл и родного Витебска. "Понюшка табаку", "Продавец скота", "Я и деревня" пронизаны ностальгией и любовью.

Весной 1914-го года Шагал везет свои работы, несколько десятков холстов и около ста пятидесяти акварелей на выставки в Берлин. Несколько личных и совместных с другими художниками выставок проходят с большим успехом у публики. Затем он уезжает на побывку в Витебск, чтобы встретиться с родными и повидать Беллу. Но начинается Первая Мировая война и возвращение в Европу откладывается на неопределенный срок.

Россия
Брат Беллы Яков Розенфельд содействует освобождению Шагала от призыва на фронт и помогает с работой: художник получает место в Военно-Промышленном Комитете в Петрограде. Творчество Шагала в эти бурные годы очень многогранно: навещая родной Витебск, он погружается в ностальгию и с новой энергией и новым опытом берется за бытовые повседневные мотивы ("Окно в деревне"); но идет война, он видит раненых, видит людские горести и лишения и тоже изливает свои чувства на холст ("Война"). Еще он видит как в военные годы обострились гонения на евреев и рождаются ряд очень религиозных работ ("Красный еврей", "Праздник кущей"). Лирические холсты "День рождения", "Розовые любовники", "Прогулка", "Белла в белом воротничке"созданные в эти годы, переполнены любовью к Белле. Также в это время Шагал начинает писать автобиографическую книгу "Моя жизнь".

9 августа 1918 года В Петрограде, на заседании, посвященном учреждению Министерства Искусств, Марку Шагалу предлагают пост заведующего изобразительным искусством, но он отказывается. Однако, при содействии Луначарского, соглашается на другое предложение: уполномоченный по делам искусств в Витебской губернии. К годовщине Октябрьской революции, как оказалось, отличный организатор, Шагал с огромным энтузиазмом разукрасил Витебск, "выводя искусство в массы". Также в это время публикуется его статья "Революция в искусстве". В полную силу под его руководством в Витебске работает Свободная академия, ставшая крупным творческим центром. В ней преподают многие известные художники, местные и приезжие. Но, однажды, вернувшись из Москвы Шагал обнаруживает, что Свободная Академия превращена в Академию Супрематизма. Это было первым итогом усиливавшегося недовольства со стороны новой власти.

В 1920-м Марк с Беллой и дочерью Идой, которая родилась у них в 1916 году, переезжает в Москву, где принимает активное участие в театральной жизни столицы - готовит эскизы декораций для спектаклей. Убежденный противник супрематического искусства, Шагал, в то же время, находясь в центре новых культурных веяний, значительно пересматривает собственную манеру письма, во многом сближаясь с новым, "революционным" стилем. Однако, партийная критика, которой также способствуют откровенность и бескомпромиссность художника, возрастает, хотя и не принимает пока открытых форм, все-таки Шагал - художник с мировым именем и с этим приходится считаться.

1 января 1921 года проходит премьера спектакля "Миниатюры" по мотивам пьес недавно скончавшегося известного еврейского писателя Шолом-Алейхема. Шагалу по этому случаю поручают оформление небольшого зала, в котором планируется представить постановку. Он выполняет роспись стен, потолка, занавеса девятью монументальными картинами, являющимися, по замыслу художника, призывом к культурному возрождению еврейского театра. "...Наконец-то я смогу развернуться и выразить то, что считаю необходимым для возрождения национального театра". Но его шаг остался непонятым, нападки и критика со стороны "подлинно революционных" художников и партии нарастали и уже через год Народный Комитет Просвещения направляет Шагала преподавать рисование в колонию для беспризорных. Непонимание и неприятие режимом вынуждают художника покинуть страну.

Франция
После отъезда Шагал, Белла и Ида в течение года живут в Берлине, ставшем пристанищем для эмигрантов из России и других стран. Сначала художник пытается получить деньги, причитающиеся ему за выставку 1914 года, но безуспешно - инфляция сделала свое дело. Все, что ему удается вернуть - это три картины и десяток акварелей.
Весной 1923 года Пауль Кассирер, берлинский издатель и галерист, предлагает художнику издать книгу "Моя жизнь" с авторскими иллюстрациями. Шагал принимает предложение и с головой погружается в освоение искусства гравюры. А в конце лета этого же года приходит письмо от его старого парижского друга: "Возвращайся, ты известен. Воллар ждет тебя."
Вернувшись в Париж, Шагал обнаруживает еще одну потерю: большинство картин, благодаря которым он теперь известен, оставленные в "Улье" восемь лет назад, утеряны. Он собирается с силами и тщательно, восстанавливая по памяти, рисункам и репорудукциям, пишет заново часть работ первого парижского периода: "День рождения", "Я и деревня", "Над Витебском" и другие.

Амбруаз Воллар, страстный книголюб, коллекционер, издатель, после войны задумывает выпуск серии книг, иллюстрированных знаменитыми современными художниками и предлагает Шагалу сотрудничество. Шагал выбирает "Мертвые души" Гоголя и прекрасно справляется с заданием. Метафорично-фантастическая графика мастера как нельзя лучше отражает острую гоголевскую сатиру.



В Париже Шагал вновь сходится со старыми друзьями и заводит новых. Будучи очень общительным и веселым человеком, он легко находит общий язык со всеми, однако это не мешает ему по обыкновению оставаться в стороне от разнообразных течений и объединений. На предложение сюрреалистов присоединиться к ним, он отвечает отказом: "намеренно фантастическая живопись мне чужда". Уставы, манифесты и лозунги он обходит стороной, предпочитая чистую свободу творчества.
Известность принесла ему и свободу материальную - теперь он путешествует с семьей по Франции и странам Европы, обретая чувство умиротворенности и покоя после всего пережитого. Новые картины радостны, светлы и легки: "Деревенская жизнь", "Двойной портрет", "Ида у окна". Надо сказать, что в этот период он создает не так много картин, поскольку большую часть времени и сил отдает иллюстрированию "Мертвых душ", "Басен" Лафонтена и Библии.

В 1931 году художник с семьей посещает Палестину, открывая для себя землю предков и ощутив вблизи центр своей веры. Эти несколько месяцев, проведенных на Святой Земле, по словам художника, произвели на него самое сильное впечатление за всю жизнь. Вернувшись в Париж, он приступает к новому проекту, иллюстрированию Библии, в котором, уже состоявшийся как художник и как человек, он обдумывает и осознает на офортах библейские символы и сюжеты.



За окном - конец 30-х. Из Германии уже отчетливо доносятся речи Гитлера и грохот нацистских сапог. Принимаются новые антисемитские законы, в Мюнхене проходит выставка "Дегенеративное искусство", на которой представлены и работы Шагала. Европа снова погружается во мрак войны. Благодаря помощи Чрезвычайного Комитета по спасению и американского консула в Марселе, Шагал с семьей и картинами отплывает на пароходе в США.





США
В Америке, принявшей множество эмигрантов из Европы, резко возрастает интерес к европейской культуре. В Нью-Йорке, ставшим своеобразным портом для беженцев, организуются выставки, объединенные общей темой "искусство в изгнании". Пьер Матисс, сын знаменитого художника, предоставляет Шагалу свою галерею для работы и выставок. Шагал работает в это время в основном над незавершенными картинами, привезенными из Старого Света.

Весной 1942 года Леонид Мясин, хореограф и бывший танцор "Русского балета", приглашает Шагала к участию в оформлении балета "Алеко". Художник выполнил задние декорации и четыре огромных красочных фона, воссоздающих сказочную атмосферу пушкинской поэмы. Шагалу также заказывают оформление спектакля "Жар-птица" Джорджа Баланчина, однако его декорации не понравились Игорю Стравинскому и предпочтение было отдано Пикассо. Но костюмы по эскизам Шагала, изготовлением которых занималась Ида, были приняты.

В августе 1944 года семья Шагалов с радостью узнает об освобождении Парижа. Война близится к концу и им не терпится поскорее вернуться во Францию. Но буквально через несколько дней, 2 сентября Белла умирает от сепсиса в местной больнице. "Все покрылось тьмой". Художник совершенно оглушен настигшим горем и только спустя девять месяцев он берет в руки кисти, чтобы написать две картины в память о любимой: "Свадебные огни" и "Рядом с ней". Он переезжает в маленький домик в городке Хай-Фоллз, где через некоторое время приступает к работе над иллюстрациями для "Тысячи и одной ночи". В результате получаются тринадцать чудесных сверкающих гравюр, своим красочным богатством прекрасно гармонирующих с арабскими сказками.



Франция
В 1945 году Ида, пригласила в помощь переводчицу с французского и дочь бывшего британского консула Вирджинию Макнилл-Хаггард. Вирждиния была почти вдвое младше художника, но внешне она чем-то напоминала Белу. Шагал же не выносил одиночества. И между ними вспыхнул роман. В 1946 году у них родился сын Дэвид (Давид) Макнилл. Вирджиния прожила с Шагалом около 7 лет, переехала с ним в Париж, однако потом покинула художника вместе с сыном. Благодаря успеху в Соединенных Штатах, в том числе и финансовому, в 1948 году Шагалу наконец-то удается окончательно переехать в такую уже родную и дорогую сердцу Францию. К сожалению, друг и постоянный заказчик художника Воллар умирает в начале войны. Однако парижский издатель Терьяд выкупает наследие Воллара и издает наконец-то многолетние труды Шагала в сфере оформления книг. Благодаря этому в 1948 году выходят "Мертвые души" Гоголя, в 1952 - "Басни" Лафонтена, а в 1956 Библия на французском языке. Библейская тема постоянно будет сопровождать творчество художника и Шагал будет возвращаться к ней в течение позднего периода своей жизни. Помимо 105 офортов (1935-1939 и 1952-1956 годов) к изданию французской Библии он создаст еще множество картин, гравюр, рисунков, керамических изображений, витражей, шпалер на библейские темы. Все это составит "Библейское послание" художника миру, специально для которого в 1973 году в Ницце Шагалом будет открыт своеобразный музей, а правительство Франции признает этот "храм" официальным национальным музеем.




В 1952 году художник знакомится с Валентиной Бродской, которая становится просто "Вавой" и официальной женой художника. Их брак оказывается счастливым, хотя Белла все равно остается музой художника. В 1950-х годах Шагал с семьей много путешествует, в том числе по Средиземноморью - Греции и Италии. Он восхищается средиземноморской культурой: фресками, работами иконописцев, все это вдохновляет художника на создание цветных литографий к произведению древнегреческого писателя Лонга "Дафинс и Хлоя" (1960-1962 года), а также на увлечение монументальными техниками фресок и витражей. С 1960-х годов Шагал в основном переходит на монументальные виды искусства - мозаики, витражи, шпалеры, а также увлекается скульптурой и керамикой. В начале 1960-х по заказу правительства Израиля Шагал создает мозаики и шпалеры для здания парламента в Иерусалиме. После этого успеха он становится своеобразным "Андреем Рублевым" своего времени и получает множество заказов на оформление католических, лютеранских храмов и синагог по всей Европе, Америке и Израилю.

В 1964 году Шагал расписывает плафон парижской Гранд Опера по заказу самого президента Франции Шарля де Голля, в 1966 году создает для Метрополитен Опера в Нью Йорке два панно, а в Чикаго украшает здание Национального банка мозаикой "Четыре времени года" (1972). В 1966 году Шагал переезжает в построенный специально для него дом, служивший одновременно и мастерской, расположенный в провинции Ниццы - в Сен-Поль-де-Вансе. В 1973 году по приглашению Министерства культуры Советского Союза Шагал посещает Ленинград и Москву. Ему организовывают выставку в Третьяковской галерее. Художник дарит СССР несколько своих работ. В 1977 году Марк Шагал был удостоен высшей награды Франции - Большого креста почетного легиона, а в 1977-1978 году была устроена выставка работ художника в Лувре, приуроченная к 90-летию художника. Вопреки всем правилам, в Лувре были выставлены работы еще здравствующего автора!

До последних дней Шагал продолжал писать картины, делать мозаики, витражи, скульптуры, керамику, работать над декорации к постановкам в театрах. 28 марта 1985 года на 98-ом году жизни Марк Шагал скончался в лифте, поднимаясь после целого дня работы в мастерской. Он умер "в полете", как когда-то предсказала ему цыганка, и как изображал он себя летящим на своих картинах.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Мария Ефимовна Котлярова

Сообщение Galina Orlova » 27 май 2011, 18:52

Геннадий Костин

"ЕСТЬ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ ОТКЛАДЫВАТЬ"
(компиляция из статей автора, опубликованных в 2001-02 гг. на сайтах samara.ru и sem40.ru)

У Марии Ефимовны Котляровой нет никаких званий, кроме одного, данного самой Судьбой - хранительница традиций Еврейского национального театра. Ученица Соломона Михоэлса, она работала в Московском государственном еврейском театре (ГОСЕТ) со студенческих лет до его ликвидации. Сегодня актеров из легендарной труппы Михоэлса почти не осталось, Мария Котлярова - одна из последних, кто играл Шекспира на идише, кто помнит великие спектакли, собиравшие всю еврейскую - и не только - Москву.
Вот эту легенду предстояло записать. Мы сидели в ее аккуратной чистенькой квартире в центре Москвы, перебирали старые газеты, какие-то вырезки, груды полувыцветших фотографий, Мария Ефимовна рассказывала, перескакивая через десятилетия, а я ждал удобного момента, чтобы нажать на кнопку магнитофона. Момент никак не наступал: эта 83-летняя женщина помнила не только "великие спектакли, собиравшие всю Москву", - она помнила все. У нее была феноменальная, зеркальная память, редчайший дар, достающийся, быть может, действительно избранным. Она помнила Время, во всяком случае тот его кусок, который достался ей, в мельчайших подробностях, в лицах, да что там - в выражениях лиц.
Вдруг Мария Ефимовна встала, достала стопку школьных в клеточку тетрадей, исписанных крупным, почти каллиграфическим почерком, и протянула их мне. Это были главы из начатой ею "книги жизни" - детство в местечке на Украине, где жили вместе евреи, русские, украинцы, переезд, вернее, бегство от голода начала 30-х в Москву, экзамены в михоэлсовской студии, сам Михоэлс, его театр, война, эвакуация - через Куйбышев в Ташкент - возвращение в Москву, убийство Михоэлса, гибель театра, аресты и расстрелы неповинных ни в чем людей, цвета еврейской культуры, долгие годы страданий, скитаний, обретения себя...
Странное это было ощущение: я словно проваливался сквозь толщу времени, мелькали годы, десятилетия, лица, судьбы, имена. Я точно блуждал среди остатков затонувшей Атлантиды - полумиф, полуреальность. Потом я всплывал и оказывался лицом к лицу с ее уцелевшими обитателями, прошлое соединялось с настоящим. Но как-то нерешительно, неплотно: чего-то не хватало, каких-то слов.
И вот они были сказаны: "плечо Михоэлса". В начале августа Мария Ефимовна приехала в Самару, несколько дней мы сидели над ее рукописью - все, в принципе, было готово, она "Жигулями" возвращалась в Москву. И тогда Александру Броду, главному редактору самарской газеты "Тарбут" ("Культура") и издателю будущей книги, пришло в голову попросить Евгения Евтушенко написать несколько слов к ней. Они были знакомы с 1998 года, с первого Международного фестиваля искусств им. С.Михоэлса в Москве, проводившегося под эгидой Президента России. Евтушенко написал тогда вот это, быть может, одно из лучших его стихотворений - "Шекспир о Михоэлсе", помеченное датой - "4-5 января 1998 г.", впервые оно было опубликовано в "Тарбуте".

ШЕКСПИР О МИХОЭЛСЕ

Какая разница вам - кем был я, Шекспир -
мужчина, женщина, актеришка, вельможа.
Не королевская, не сталинская ложа -
галерка равных для меня - весь мир.
Я - англичанин? Что-то непохоже.
Истлела моя аглицкая кожа.
Я всеми стал. Я стал древней, моложе.
Я - каждое лицо, личина, рожа.
Я - русский Гамлет. Я - еврейский Лир.
Меня играли разные актеры
и допускали фальшь или повторы,
скользя, как по паркету полотеры,
по тексту окровавленному пьес.
Но были и актеры, что матеры.
Кровь убиенных шла у них сквозь поры,
так, что рыдали даже билетеры,
и был актер особенный, который
Шекспира не играл - им жил, как Торой,
жил по Шекспиру волею небес!
Шишкаст был его лоб, почти мозолист,
Гамлето-Лир по имени Михоэлс,
он Гамлета, к несчастью, не сыграл.
Но лишь мои глаза в него всмотрелись,
я вздрогнул от предчувствий - даже "Фрэйлэхс"
вокруг него перерастал в хорал!
Он лысенький был, с реденьким начесом,
с приплюснутым, почти боксерским носом,
но красотою гения красив.
Край сцены стал смертельнейшим откосом,
и с гамлетовским внутренним вопросом
он сам шагнул навстречу тем колесам.
Эпоха грузным грязным труповозом
его не пожалела, раздавив.
Любой палач с душой, как преисподня,
есть извращенье замысла господня.
В России, где тиран сменял тирана,
огромной сценой стала вся земля
шекспировско-российского театра,
но Пушкин - вот ее Шекспир, не я.
Не ведала она, кого теряла,
и в стены радиатором втирала,
а после слезы шапкою стирала,
аж скулы протирая до костья.
В России все актеры - крепостные,
да и сама она - Шекспироссия, -
актриса крепостная в железах.
Она - то в роли матери, то мачехи.
В глазах скорбящих у нее не мальчики,
а гении кровавые в глазах.
Зачем я стал Шекспир? Зачем все в мире видно
мне сквозь гробы, сквозь лбы, сквозь рябь газет?
А власти кто? Те, за кого нам стыдно.
Тех, перед кем нам стыдно, с нами нет.
Себе быть на уме - трусливая тюрьма.
Дай Бог нам смелости, чтобы сойти с ума!
Прости, Михоэлс! От чужого пира
осталось лишь похмелье... Пусто, сиро.
Я ухожу... Михоэлс, там, вне мира,
найти мне чистый угол помоги.
Я слишком стар. Я сломан, как рапира.
Но в новом веке нового Шекспира
я слышу командорские шаги!
4-5 января 1998

Евтушенко был знаком с Марией Ефимовной: А.Брод приводил его к ней в гости, они пили чай, Мария Ефимовна рассказывала об убитых Сталиным Михоэлсе, Зускине, о загубленном театре.
Словом, Брод позвонил Евтушенко и объяснил в чем дело. "Хорошо, - ответил Евгений Александрович, - я пришлю завтра факс". На другой день пришел факс с коротеньким вступлением Евтушенко, там были воспоминания о той встрече с Марией Ефимовной у нее дома, ее рассказе о Михоэлсе и эти вот слова: "Плечо Михоэлса многого стоит".
В далеком 1935 году в Центральном Доме искусств был вечер-концерт тогдашних театральных звезд - Поназян, Тарасова, Мейерхольд, Михоэлс... Каким-то чудом, вспоминает Мария Ефимовна, они, студенты, прорвались в переполненный зал. И вдруг к ней подбегает секретарша Михоэлса: "Иди скорее за кулисы, Соломон Михайлович ждет". Ничего не понимая, напуганная трагическим шепотом секретарши, ее встревоженным видом, гулом устраивающегося в ожидании зала, она бросилась за кулисы. Там вышагивал одетый в концертный костюм Михоэлс и повторял монолог Лира, который играл десятки раз. Увидев ее, он поманил ее пальцем и сказал: "Когда я нагнусь, ты подпрыгнешь". Она по-прежнему ничего не понимала, но подпрыгнула, как он велел. Михоэлс перебросил ее через плечо и вышел на сцену. Только тут она догадалась, что изображает мертвую Корделию. Он опустил ее на пол и начал свой знаменитый монолог. Она лежала, боясь лишний раз вздохнуть. Когда он закончил, минуты две стояла мертвая тишина. А потом обрушился такой шквал аплодисментов, который ей не приходилось слышать. Тогда только она поняла, что это такое: быть рядом с великим актером.
Вот это "плечо Михоэлса" имел в виду Евтушенко в своем факсе. Но он говорил не только о ней, он имел в виду весь театр, всю еврейскую культуру: Михоэлс, как легендарный атлант, подпирал ее своим плечом.
Большие поэты видят время не так, как мы. Они его чувствуют. Оно проникает в них, смешивается с их кровью, пульсирует в ней горячими, обжигающими струями. Оно выплескивается из них словами, которые нам никогда не придумать.
Она впервые увидела Михоэлса в 1934-м, ей только исполнилось шестнадцать - здесь, в Москве, подошла ее очередь на экзаменах в театральную студию. Кажется, это случилось на четвертый или пятый день - столько собралось желающих.
В приемной комиссии кого-то ждали. Внезапно дверь распахнулась, и очень быстро прошел человек необыкновенной наружности, с огромным сократовским лбом, в нем чувствовалась необычайная сила.
Это был Михоэлс. Рядом, по левую руку от него, сидела высокая, элегантная женщина, к которой он то и дело обращался. Женщина будто сошла с обложки журнала, таких она никогда не видела. Это была Александра Евгеньевна Азарх-Грановская, ее будущая педагог.
Годы, когда их много, стирают разницу в возрасте. Позже Александра Евгеньевна многое рассказала ей.
Они жили в Витебске, ее отец Вениамин Идельсон был главным врачом детской больницы, единственной в этом городе в начале века. Однажды в летнюю ночь - Шурочке шел тогда 14-й год - кто-то тревожно постучал в их парадную дверь, такое часто случалось в доме доктора. На пороге стоял высокий худой юноша с пышной шевелюрой. На вопрос, что случилось, он, сдерживая слезы, сказал: "Мой отец умирает, спасите его, доктор".
Они поспешили на другой конец города. Такие домишки и их обитатели были хорошо знакомы доктору Идельсону, но этот юноша отличался от других бедняков своей внешностью. "Юноша смотрится, как дорогой бриллиант на натруженной ладони", - вернувшись, сказал он дочери и велел ей отнести больному чашку бульона. Когда доктор снова навестил его, он застал юношу на крыше, на которую выходили окошки дома. "Наверное, занимается голубями", - подумал доктор. Он встал на стул, переступая подоконник и остолбенел. Он увидел несколько изумительных картин, нарисованных прямо на крыше. Юношу звали Марк Шагал, их дружба продолжалась всю жизнь.
Позже, когда Шурочка выросла и стала женой Алексея Грановского, организатора и руководителя первой Еврейской театральной студии, Шагал помогал ему в спектакле "Поздравляем" по Шолом-Алейхему. Он делал грим Михоэлсу, игравшему главную роль - реб Алтера. Разрисовывая лицо Соломона Михайловича, он пристально поглядывал на него и сказал свою знаменитую фразу: "Мне мешает ваш левый глаз". На премьере, имевшей огромный успех, Шагал до самого выхода Михоэлса стоял рядом с ним с кистью и красками и рисовал на кепке реб Алтера мошек и букашек.
Судьба словно нарочно свела вместе этих людей. Они жили совсем другой жизнью, о которой Мария Ефимовна даже не подозревала. Однажды, много лет спустя, Александра Вениаминовна, улыбаясь, вспоминала, как за ней ухаживал Маяковский. Она была уже замужем за Грановским, они часто собирались на квартире у адвоката Ротнера, много спорили, шумели, веселились. Маяковский страстно добивался свидания с ней где-нибудь в другом месте. Как-то он позвонил в очередной раз. Азорх взяла трубку и узнав его, изменив голос, ответила: "Ее нет дома". В ответ в трубке прозвучал его зычный бас: "Александра! В следующий раз вы будете разговаривать с моим памятником".
Известно, что А.Грановский, остановившийся после европейских гастролей своего театра в Берлине, умер в одиночестве в Париже. За его гробом шли два человека: муниципальный чиновник и М.Шагал. В Москве его постановки были изъяты из репертуара ГОСЕТа, память о нем и его семье старательно забывались. Едва ли не единственным человеком, всегда подчеркивающим его заслуги, был Михоэлс, к которому перешло руководство ГОСЕТом. Он все время подставлял свое плечо Грановскому в его заранее обреченном споре с властями. Еще во время гастролей театра в Европе он писал, что Грановского запугивают, он боится вернуться в Союз, из него сознательно делают невозвращенца. "А этот человек нужен театру, без него долго придется "щупать стенку". И потом, когда его пророчество сбылось, Михоэлс не менял свое мнение. "Грановский создал ГОСЕТ... благодаря ему театр приобрел свой стиль, свое лицо, собственный язык", - писал он. Эти слова многим не нравились в то время.
Только потом она поняла, что эти люди не просто сместили ее жизнь - они перенесли ее в другую плоскость, в новое измерение. Они снова научили ее ходить, говорить, чувствовать. ГОСЕТ сделался ее миром, ее новой жизнью.
И Михоэлс был первым и главным, кто ушел из этой жизни. Ведь жизнь человека - это не только его собственная жизнь, но и жизнь тех, кто вошел в нее и сделал ее другой.
Конечно, она понимала, что Михоэлс - великий, когда видела его Тевье-молочника или Короля Лира, или последний его шедевр - "Фрэйлэхс". Но на сцене она никогда не могла ощутить на себе магию его гения: к тому времени, когда она окончила студию, он уже почти не играл, целиком уйдя в режиссуру. Был только один случай, когда она оказалась на сцене рядом с ним.
В 1935 году, в Доме работников искусств, должны были выступать тогдашние театральные звезды - Папазян, Тарасова, Мейерхольд... Каким-то чудом они, студенты, прорвались в переполненный зал. И вдруг к ней подбегает секретарша Михоэлса и велит скорее бежать за кулисы. Там нервно вышагивал, одетый в концертный костюм, Соломон Михайлович и повторял монолог Лира, который играл сотни раз. Увидев Котлярову, он поманил ее пальцем и сказал: "Когда я нагнусь - ты подпрыгнешь". Она ничего не понимала, но подпрыгнула, как он велел. Михоэлс перебросил ее через плечо и вышел на сцену. Только тут она догадалась, что изображает мертвую Корделию, он опустил ее на сцену и начал свой знаменитый монолог. Она лежала, боясь лишний раз вздохнуть. Когда он закончил, минуты две стояла мертвая тишина. А потом обрушился такой шквал аплодисментов, который ей не приходилось слышать. Вот тогда она поняла, что это такое быть рядом с великим актером.
...Его уже ждала внизу машина, чтобы ехать на вокзал, а оттуда - в Минск. А он у себя в кабинете набирал телефон председателя райисполкома - уладить ее квартирные дела. Председатель не отвечал. Он вздохнул, взял листок бумаги и начал писать письмо. "Зачем такая спешка? - спросила Мария Ефимовна. - Можно потом..." Тогда Михоэлс сказал: "Есть вещи, которые нельзя откладывать". Она запомнила эту фразу. Письмо помогло, но Соломон Михайлович никогда не узнал об этом. Из Минска он не вернулся.
Эта смерть ошеломила ее. Они все думали тогда, что это несчастье: сшиб, раздавил грузовик. Боже, неужели они и в самом деле были такими наивными? Следом за Михоэлсом ушел Зускин, Зуска, как звал его Михоэлс. Его друг и великий партнер по сцене. И снова они ничего не поняли тогда.
...Им предстояли гастроли в Ленинграде, где их всегда принимали восторженно. После убийства Михоэлса и тьмы, плотно накрывшей ГОСЕТ, это было знамением Божьем. Если не спасением, то хотя бы надеждой на него. И вдруг Зускин заявил, что он болен и не поедет в Ленинград. Так "по секрету" сказала ей Эда Берковская, его жена, балерина и актриса их театра, с которой они были дружны.
Она была ошарашена - ведь после Михоэлса Зускин возглавлял театр. Вечером она пошла навестить Вениамина Львовича. Она застала его лежащим на диване в брюках и рубашке, как будто он только прилег, но больным он не выглядел. На столе лежал пригласительный билет в Дом актера. Кто-то прочитал вслух: "Интересная программа: 1. "Песня о Сталине". 2. "Зачем тебя я, милый мой, узнала?" Но Зускин даже не улыбнулся.
И снова они ничего не поняли. Никому, даже самым умным и проницательным из них, не пришло в голову, что с Зускина взяли расписку о невыезде, и он не имел права сказать об этом даже самому близкому человеку - жене.
Его забрали ночью, прямо из больницы, завернули спящего в одеяло и увезли на Лубянку. Это был конец.
И это был конец ее прежней жизни. В театре работала ликвидационная комиссия: с каждым беседовали, выдавали на руки трудовую книжку и зарплату, которую они не получали больше года. Иногда, для проформы, интересовались вопросом трудоустройства. Ей предлоожили руководить самодеятельностью где-то в Татарстане. Она осмелилась сказать, что самодеятельностью могла бы руководить и в Москве. Они промолчали.
У комиссии оставалась одна забота: обширная, уникальная театральная библиотека. Куда ее деть? На помощь пришел опыт нацистов. Во дворе театра разожгли костер из книг еврейских классиков, совеских поэтов, прозаиков, драматургов. В огонь летело все, жгли несколько дней. Никто из жильцов не выходил во вдор, молча смотрели из окон.
Мария Ефимовна узнала об этом случайно: пришла к Зяме Каминскому, который жил в этом доме. Каминский был страстным книголюбом, он сказал, что вечером "инквизаторы" заливают костер из шлангов и уходят домой, а утром все начинают сначала. Ночью можно кое-что подобрать, он уже пробовал, и предложил ей пойти вместе. Когда стемнело и двор опустел, они стали копаться в едва тлевшем костре. Тогда она вспомнила ту последнюю фразу Михоэлса: "Есть вещи, которые нельзя откладывать".
У нее до сих пор хранятся эти пострадавшие книги: Н.Ойслендер "Еврейский театр 1887-1917 гг.", "Мальчик Мотл" Шолом-Алейхема, "Еврейские народные песни". И, наконец, Лермонтов, переведенный на идиш А.Кушнировым и А.Гурштейном - "Ветка Палестины", "Еврейские мелодии", "Баллада" и самое главное - пьеса "Испанцы", которая была переведена на идиш специально для ГОСЕТа, она играла в ней Ноэми.
Все это давно бы надо отдать музею, но она никак не может пересилить себя: эти книги напоминают ей о Михоэлсе, он листал их.
В те черные дни она много думала о нем и потом, конечно, тоже. Ее часто спрашивают, каким был Михоэлс. Иногда она отвечает, что он был великим человеком, но не знал об этом. Или же не обращал на это внимание. Есть люди, которым это безразлично, потому что они не могут быть другими - не великими.
Однажды - она уже не помнит, по какому поводу - Михоэлс сказал им: "Что вы будете делать без меня?" После его гибели Мария Ефимовна часто вспоминала эти слова. Какое-то время она ничего не делала, не могла. Потом окончила курсы кройки и шитья, работала в артели инвалидов, делала модные в то время кожаные цветы - как-то надо было жить.
В 1962 году небольшую группу бывших актеров ГОСЕТа прикрепили к Москонцерту, дали имя - Еврейский драматический ансамбль. Они зарабатывали концертными номерами. В 1967-м, "оттепельном", году им выделили ставки, получилось что-то похожее на труппу.
Случались свои праздники. В 1974 году Берман поставил первый в России мюзикл - "Заколдованный портной". Они с увлечением пели и танцевали, как когда-то у Михоэлса. В спектакле Я.Губенко "Дамский портной" о трагедии киевских евреев, о Бабьем Яре она сыграла свою любимую роль - Соню.
Наконец в 1977 году Ю. Шерлинг пригласил ее в свой КЕМТ - Камерный еврейский музыкальный театр. Это была последняя попытка возродить национальный театр. Она много думала тогда об этом. "Есть вещи, которые нельзя откладывать".
В труппе Шерлинга никто не говорил на идише - она стала учить их. Никто не знал еврейские песни - она восстанавливала их по памяти. Никто не помнил танцев - она показывала. Так они поставили первую оперу-мистерию "Черная уздечка для белой кобылицы", имевшую колоссальный успех.
Но в 1982 году умер ее постоянный партнер Зиновий Каминский, тот самый, с которым они вытаскивали книги из костра во дворе ГОСЕТа. Без него она не хотела играть и стала заниматься с учениками.
Театр Шерлинга много гастролировал, она дважды была в Самаре, - старые театралы еще помнят их спектакли, - ездила в Европу, Америку. Но театр Шерлинга кончился - молодые актеры не знали идиш, зрители тоже, без собственного языка театр оказался немым, Шерлинг ушел в бизнес, труппа распалась...
Котлярова держалась: ставила еврейские танцы в русских театрах, писала статьи, дублировала "чужие" роли в кино (мать в знаменитом "Комиссаре" Аскольдова), выступала с собственными композициями в концертах, на последнем фестивале им. Михоэлса показала свой моноспектакль, в позапрошлом году приезжала на спектакль "Король и Шут" по пьесе А.Борщаговского, где О.Свиридов и А.Бердников играли Михоэлса и Зускина, рассказывала о них зрителям.
Однажды ее пригласили в Ленком к Марку Захарову консультировать "Поминальную молитву". Ей всегда нравился Е.Леонов, может быть потому, что был похож чем-то на Михоэлса - такой же открытый, естественный. Он не играл, не вживался в образ, он жил на сцене. Ей было интересно, как он сыграет Тевье-молочника, которого играл когда-то Михоэлс.
Когда прошли первые репетиции, ей предложили поставить еврейские танцы на свадьбе Цейтл и Мотла. Она сказала Леонову, что хочет занять его в танцах. Евгений Павлович задумался и после паузы ответил: "Я бы с удовольствием, Мария Ефимовна, но это (он показал на сердце) не позволяет".
Она сказала, что Тевье начнет очень медленно, потом вступят другие, она даст такие движения, которые можно будет исполнять без усилий.
Так все и вышло. Евгений Павлович входил в танец так красиво, так плавно, что все улыбались, и он сам в том числе. Танцевали все: и главные герои, и массовка - приглашенные на свадьбу гости.
Но потом в репетициях наступил долгий перерыв. Захаров все переменил, спектакль был решен по-другому. Еврейский танец заменили стилизованным, и никто из действующих лиц в нем уже не участвовал. Вышло красиво и смотрелось очень хорошо, ей нравилось. Но все же было жалко, что зрители не увидели, как танцует Тевье-Леонов. Марии Ефимовне он напоминал Михоэлса.
Но, может, ей это только казалось. Время необратимо, и люди, сменяющие в нем друг друга, тоже не повторяются. Прошлое не может заменить сегодняшний день. Но ведь и следующий день не способен вытеснить прошлое.
Бог дал ей редкий дар - не меркнущую с годами память. Она до сих пор видит местечко своего детства, точно это было вчера. Говорят, когда-то здесь проезжала Екатерина II, и местечко назвали Екатеринополь. В нем жили евреи и говорили только на идиш. Она помнит, как просыпалась по утрам под звуки клезмерского оркестра, это провожали гостей со свадьбы. На их улице стояли три синагоги. Еще в местечке была церковь, куда ходили местные жители-украинцы и жители окрестных сел.
В 1958 году Котлярова, единственный раз за все это время, навестила местечко. Синагог уже не было, и церковь она тоже не нашла. Здесь остались всего десять евреев, и уже никто не говорил на идише.БикЮ Она понимала, что та жизнь кончилась и никогда не повторится. И другая ее жизнь, ГОСЕТ, тоже кончилась и тоже никогда не вернется. Но ведь они были, обе эти жизни. И местечко, и студия, и Михоэлс. И все, что случилось после.
Никто не знает, как будут жить евреи дальше. Но они должны помнить, как жили. Пока она помнит, должны помнить и они.
...Она закрыла последнюю страницу своей рукописи, уложила в сумку кипу фотографий - они сканированы в компьютере. Мы прощаемся, через час она уедет. Я думаю о том, что в компьютере теперь сканирована ее жизнь - оказывается, это так просто. И так трудно - отдать эту жизнь на суд другим. Театр Михоэлса до сих пор приковывает к себе внимание, он упорно не желает стать только прошлым.

Журналисты "Тарбута" попросили высказаться по этому поводу двух людей: министра культуры России Михаила Швыдкого и депутата Госдумы от Самары Владимира Мокрого.
"Когда мы смотрим спектакли по сюжетам, по пьесам Шекспира, Островского, Чехова или Брехта, - сказал В.Мокрый, - мы не задумываемся, к какой национальности принадлежит их автор. Нас увлекает сам сюжет, идея спектакля, игра актеров, а уж потом мы думаем об их авторе - кто он? Если, конечно, это настоящее искусство.
Так и театр Михоэлса. И сам он. Мы можем сегодня говорить о том, что они были явлениями мирового масштаба и по одному этому не поддаются забвению".
"ГОСЕТ, - сказал М.Швыдкой, - принадлежит к числу самых увлекательных, но и самых трагических легенд советского театра. Идишская культура рвалась навстречу своей публике. Это была, прежде всего, публика, завороженная новыми возможностями... публика, которая хотела осознать свое прошлое и в известной степени проститься с ним.
Трагедия еврейского театра связана с трагедией евреев в советской России. Она была трагедией евреев-артистов и трагедией евреев-зрителей. Это трагедия угасания целой культуры. Я думаю, что культура идиш умирает, и к этому надо относиться спокойно. Это воспоминание о том, чего уже никогда не будет. Но ГОСЕТ - это единственный театр в России, это русский еврейский театр. Не американский, не немецкий - русский. И он принадлежит русской культуре в такой же степени, как и уходящий идишский".
Вероятно, все это так и есть. Бег времени неумолим. Но есть вещи, не подвластные и ему. Которые он не может унести с собой как песчинку. Плечо Михоэлса. Жизнь 83-летней женщины, бывшей актрисы. Память.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Утесов Леонид Осипович

Сообщение Galina Orlova » 28 май 2011, 20:03

Эстрадный певец, актер театра и кино Утесов Леонид Осипович (настоящее имя Лазарь Иосифович Вайсбейн) родился 9 марта 1895 года в Одессе.

Учился в Одессе в коммерческом училище Файга, откуда в 1909 году был отчислен за плохую успеваемость и низкую дисциплину. После непродолжительной работы в бродячем цирке (в качестве гимнаста) вернулся в Одессу, где учился играть на скрипке. В 1912 году устроился в Кременчугский театр миниатюр; тогда же взял сценический псевдоним Утесов. Начиная с 1913 года играл в одесской труппе К.Г. Розанова (Большой и Малый Ришельевские театры), Херсонском театре миниатюр, передвижном театре миниатюр «Мозаика» (1914 г.).

В 1917 году занял 1-е место на конкурсе куплетистов в Гомеле и в том же году организовал в Москве небольшой оркестр, с которым выступал в саду «Эрмитаж».

В 1919 году состоялся кинематографический дебют Утесова — в роли адвоката Зарудного в фильме «Лейтенант Шмидт — борец за свободу». В 1921-28 годах играл в таких театрах, как Театр революционной сатиры (Москва), Театр музыкальной комедии, Палас-театр, Свободный театр (Ленинград), «Маринэ» (г.Рига). В 1925 году снялся в двух фильмах Б. Светлова — «Карьера Спирьки Шпандыря» и «Чужие».

В 1928 году после поездки в Париж, где впервые услышал профессиональный джаз, собрал музыкантов и стал готовить джазовую программу. 8 марта 1929 года на сцене Малого оперного театра (г.Ленинград) дебютировал театрализованный джаз Леонида Утесова с программой «Теа-джаз». Это был совершенно новый для эстрады того периода жанр. Утесов совмещал дирижирование с конферансом, танцами, пением, игрой на скрипке, чтением стихов. Разыгрывались разнообразные сценки между музыкантами и дирижером. Все выступление было режиссерски объединено, начиная со знакомства с публикой и кончая прощальной песней "Пока", для трансляции которой использовались киноэкран и репродукторы, установленные на фасаде концертного здания. Предтечей этой программы можно считать спектакль Утесова «От трагедии до трапеции» (первая половина 20-х годов), в котором он проявил себя как синтетический актер: на протяжении шестичасового сценического действия из революционера Федора Раскольникова он превращался в царя Менелая из оперетты «Прекрасная Елена», в дивертисменте играл соло на гитаре, появлялся в облике скрипача, пел, аккомпанируя себе на гитаре, танцевал в паре с балериной и завершал представление упражнениями на трапеции.

В первые годы работы Утесова с джазом проявилось его пристрастие к так называемому блатному фольклору. Еще в 1929 году в спектакле Ленинградского театра сатиры «Республика на колесах» прозвучала песня "С одесского кичмана", которую вскоре объявили «манифестом блатной романтики» и запретили. В программу «Теа-джаз» были включены песни Лимончики, Гоп со смыком. Блатной фольклор в исполнении Утесова приобрел ироническую интонацию, снимавшую воровскую романтику. В своих выступлениях он часто использовал популярные мелодии с новыми текстами. В начале 30-х годов поэт-песенник В. Лебедев-Кумач по просьбе Утесова написал новые тексты для песен Подруженьки и Мурка, вошедшие в репертуар певца как Джаз-болельщик и У окошка. Вторая программа оркестра «Джаз на повороте» (1930 год) состояла из оркестровых фантазий на темы народных песен и четырех рапсодий, написанных И. О. Дунаевским, — Русской, Украинской, Еврейской и Советской. По-новому зазвучали популярные мелодии Во субботу день ненастный, Виют витры и др. В дальнейшем Утесов часто включал в свои программы джазовые интерпретации мелодий народов СССР, объясняя это так: «Если у американского джаза негритянский фольклор, то почему у нас не может быть грузинского, армянского или украинского?».

В 1933 году в репертуаре коллектива появляется пьеса «Музыкальный магазин» (авторы Н. Р. Эрдман, В. З. Масс), представляющая собой ряд небольших комических эпизодов, происходящих в музыкальном магазине в течение рабочего дня. В одной из сцен оркестр пародировал механизированный, бездушный джаз, исполняя переложенные Дунаевским в ритме фокстрота арию индийского гостя из «Садко» Н. А. Римского-Корсакова, «Сердце красавицы» из «Риголетто» Дж. Верди и некоторые темы из «Евгения Онегина» П. И. Чайковского. Успех джазовой интерпретации классических произведений во многом определил содержание следую щей программы оркестра — «Кармен и другие», в которой комически обыгрываемые эпизоды известной оперы сопровождались оджазированной музыкой Ж. Бизе.

В 1934 году на экраны кинотеатров вышел фильм Г. Александрова «Веселые ребята», в котором снимался весь оркестр Утесова. Общее настроение картины определили песни Дунаевского на стихи Лебедева-Кумача: "Сердце, тебе не хочется покоя" и "Марш веселых ребят" в исполнении Леонида Утесова. Песни обрели большую популярность. Проходивший в Лондоне конгресс мира и дружбы с СССР (1937 год) заканчивался под "Марш веселых ребят".

С 1936 года в выступлениях оркестра принимает участие Эдит Утесова (дочь певца), актриса театра им. Вахтангова.

В 1937 году джаз-оркестр Утесова представил программу в двух отделениях «Песни моей Родины». В первую часть вошли песни о гражданской войне ("Тачанка", "Полюшко"), вторую составили лирические и комедийные песни. Программа шла несколько лет, вплоть до начала Великой Отечественной войны. В 1938 году Утесов в качестве художественного руководителя выпустил спектакль «Два корабля», в котором прозвучали песни "Варяг", "Раскинулось море широко", "Моряки", "Краснофлотский марш", "Баллада о неизвестном моряке". В 1939 году написал свою первую книгу «Записки актера». Играл роль директора кардиологического санатория «Спасибо, сердце» в спектакле-водевиле «Много шума из тишины», где исполнил песни "Тайна", "Му-му", сразу ставшие популярными. В том же году играл, пел и дирижировал оркестром в киноконцерте «Пароход», который по праву считается прообразом современных видеоклипов.

Объявление о начале войны застает Утесова во время репетиции новой программы «Напевая, шутя и играя» в московском «Эрмитаже». Желая поддержать солдат, оркестр в короткий срок создает первую военную программу «Бей врага!», в которой наряду с уже известными песнями звучат новые произведения: "И не раз и не два мы врага учили", "Партизан Морозко", "Привет морскому ветру". За первый год войны оркестр дал свыше 200 концертов на заводах, кораблях, в действующей армии на Калининском фронте, постоянно включая в программу новые песни: "Жди меня", "В землянке", "Темная ночь", "Одессит Мишка", сатирические антифашистские частушки "Гадам нет пощады!". В июне 1942 года Леониду Утесову было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР. Вторая программа военных лет «Напевая, шутя и играя» явилась откликом на начало серьезных успехов Советской армии. В нее были включены песни: "Прощание", "Пароход", "Десять дочерей", "Два друга". В 1944 году оркестр представил новую джаз-фантазию «Салют», в которой прозвучали отрывки из симфонических произведений, свыше двадцати старых и новых песен, лирические и сатирические интермедии. 9 мая 1945 года при огромном стечении народа Утесов выступил с оркестром на открытой эстраде на площади Свердлова в Москве.

К 800-летию Москвы (1947 год) утесовский коллектив подготовил оркестровую фантазию «Москва», в финале которой впервые исполнялась песня Дунаевского Дорогие мои москвичи! В 1952 году появилась программа «Музыка толстых», центральное место в которой занимала сатира на международные темы. 25-летие коллектива (1954 год) было отмечено эстрадным спектаклем «Серебряная свадьба», в котором среди прочих Утесов исполнил одно из последних произведений Дунаевского "Я песне отдал все сполна". Песня вошла в фильм «Веселые звезды» (экранизация эстрадного концерта). В марте 1960 году в Московском театре эстрады была представлена программа «Тридцать лет спустя». В ней, наряду с обычным репертуаром, оркестр исполнил сложные классические произведения — марш С. С. Прокофьева из оперы «Любовь к трем апельсинам» и пьесу К. Дебюсси Reverie. Отличие от западного, якобы чисто танцевального джаза, подчеркивалось пародийным номером «Эволюция западного танца».

В 1965 году Леониду Утесову было присвоено звание народного артиста СССР. Он стал первым артистом эстрады, удостоенным этого звания. 9 октября 1966 года на концерте в ЦДСА артист почувствовал себя плохо. Через некоторое время он решил покинуть сцену. В оставшиеся 16 лет жизни Утесов написал еще одну книгу «Спасибо, сердце!», руководил оркестром, много снимался на телевидении, но практически не выходил на сцену. В декабре 1981 года состоялось последнее выступление Утесова.

Музыкальные критики часто обвиняли Утесова в отсутствии певческого голоса. Леонид Осипович неизменно отвечал: «Пусть так! Я пою не голосом — я пою сердцем!»

Умер Леонид Осипович Утесов (Лазарь Иосифович Вайсбейн) 9 марта 1982 года в Москве.


Николай Картозия
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

ЛЕОНИД УТЕСОВ

Сообщение Galina Orlova » 28 май 2011, 20:46

ЛЕОНИД УТЕСОВ:
«Бабель попросил меня «не брать монополию на торговлю Одессой»


Как простой одесский парнишка Лёдя (Лазарь) Вайсбейн превратился в артиста Леонида Утесова, впоследствии ставшего любимцем многих поколений советских людей; как он женился на девушке, которую знал... два дня, и счастливо прожил с нею 49 лет; о незабываемых встречах, о рождении на отечественной эстраде жанра театрализованного джаза — обо всем этом и многом другом воспоминания самого Леонида Утесова, собранные в книге «Спасибо, СЕРДЦЕ», выпущенной российским издательством «Вагриус».

«За исполнение арии Ленского папа давал мне три копейки»

Я родился в Одессе... Многие бы хотели родиться в Одессе, но не всем это удается...

Я в детстве никогда не мечтал о театре. Скажу больше — я в нем даже не был. До десяти лет я мечтал быть пожарным, а после десяти — моряком. К четырнадцати годам музыка победила все, а в 15 я уже работал в балагане... Но это, если кратко.

...Мне и не надо было ходить в театр. Он был вокруг меня. Всюду... Самый веселый театр — на базаре:

— Бабочки, посмотрите, какая дамочка идет. Красавица. Муж должен быть с ею счастлив. Мадамочка, возьмите у меня рыбу... Красавица, возьмите.

— Почем ваша скумбрия?

— Гривенник десяток.

— Дорого.

— Вам дорого, так снимите платье, кидайтесь у море и ловите сами — так вам будет бесплатно. Бабоньки, посмотрите на эту конопатую, она думает, что она красавица...

В Одессе всего много. Но больше всего музыки. Петь начинают с утра... Нет ничего удивительного, что я полюбил музыку с детства.

...Из всего моего раннего детства мне запомнилось, как я и моя сестра, трехлетние двойняшки, оба в красных платьицах в черную клеточку, ходим по диагонали комнаты из угла в угол навстречу друг другу, поравнявшись, кланяемся и говорим «здрасте». Потом идем в обратную сторону и делаем то же самое. Наверно, мы играли во взрослых...

Кажется, что в Одессе все дети учатся играть на скрипке... Каждый папа мечтал, что его сын станет знаменитостью. Некоторые даже и не интересовались, есть ли у их мальчиков музыкальные способности.

— Зачем вы хотите учить своего сына музыке? Ведь у него нет слуха!..

— А зачем ему слух? Он же не будет слушать, он будет сам играть.

Мой папа не мечтал сделать меня великим музыкантом. А я в три года еще не знал, что есть такая профессия — скрипач. Просто однажды я заметил, что на нашей лестничной площадке живет человек, который все время играет на скрипке... Я плашмя ложился у его дверей, прикладывал ухо к нижней щели и упивался. Видя меня часто в этом положении, все догадывались, что я люблю музыку. Несколько позже я и сам догадался, что у меня к ней просто болезненная любовь.

Но я не только полюбил ее с трех лет — года через два я начал зарабатывать ею деньги... У наших соседей был фонограф с круглыми валиками. На одном из валиков была записана ария Ленского. Я услышал однажды эту арию и, черт меня знает как, запомнил ее со всем оркестровым сопровождением и музыкальными паузами. Скоро это стало моим «доходным делом».

Папа тоже любил музыку, хотя и не лежал рядом со мной под дверью у Гершберга. Но когда приходили гости, он ласковым тихим голосом говорил: «Ледичка, а ну-ка!» Я уже знал, что должен петь арию Ленского.

В фонографе не очень четко были слышны некоторые слова, так я пел, как слышал: «Куда, куда вы уВалились, златые Пни моей весны?» И эти «пни» приносили солидный доход: за исполнение папа давал мне три копейки — для начинающего певца немалый гонорар. Правда, в то время я еще не знал, как разнообразно его можно истратить... В пять-шесть лет какие мечты могут быть у мальчика, кроме как о сластях! Тем более что дома на сладкое мы всегда получали пол-яблока или полпирожного... Сладкое даже в более солидном возрасте оставалось для меня самым большим соблазном.

Однажды, когда мне было лет 12, я стоял у изгороди открытого ресторана на бульваре и слушал музыку. Глаза мои машинально уперлись в капитана торгового флота, сидевшего за столиком с женщиной, очень красивой, в нарядном платье и огромной шляпе.

Капитан взглянул на меня и спросил:

— Ты что так смотришь, мальчик?

— Я думаю.

— О чем?

— Наступит ли когда-нибудь время, когда я сяду в ресторане за стол и потребую, чего захочу.

— Конечно. И даже быстрее, чем ты думаешь. Прямо сейчас. А ну-ка иди сюда.

Я смущенно замотал головой, но капитан подбадривал. Обогнув изгородь и стараясь не попадаться на глаза официантам, я пробрался между столиками к капитану.

— Садись. Как тебя зовут? А руки со стола сними. — Он подозвал официанта. — Ну, чего же ты хочешь?

Я нерешительно молчал и думал, как бы не ошибиться. Официант начал уже переминаться с ноги на ногу — так долго я размышлял.

— Ну? — терпеливо спросил капитан.

Я решился и выпалил:

— Мороженого на 20 копеек! Спутница капитана рассмеялась. Капитан улыбнулся. Даже официант что-то хмыкнул...

Принесли мороженое, и я съел все без остатка.

— Ну а еще чего?

Я разошелся — кутить так кутить:

— Еще мороженого на 20 копеек! И в третий раз, как во всякой порядочной сказке, спросил меня капитан, чего я хочу. Я встал, поклонился и сказал:

— Спасибо. Больше я уже ничего не хочу.

Капитан был недоволен. Предел желаний человека обошелся ему всего в 40 копеек. Он меня почти презирал...

«Он будет на большой дороге», — мрачно пророчил мне старший брат»

...Как все одесские дети, в положенный срок я начал свое образование в частном коммерческом училище Файга...

За всю историю училища исключили только одного ученика — меня. Не за то, что я, как никто, мог доводить учителей до белого каления и веселить товарищей до колик, не потому, что в книжке отметок наряду с четверками и пятерками по наукам... неизменно красовалась тройка по поведению, даже не за мои бесчисленные изобретательные «коленца»... Моим «прощальным бенефисом» была месть преподавателю закона божьего.

На одном из уроков, желая разогнать скуку от библейских легенд в монотонном изложении учителя, я под сурдинку стал рассказывать товарищам всякие смешные истории. Учитель подошел и больно дернул меня за ухо. Такого оскорбления моя сентиментальная душа вынести не могла. Перемигнувшись с товарищами, поворотом рычажка я опустил шторы в нашем кабинете... А когда в классе снова стало светло — учитель и его костюм были раскрашены под гравюру — в белый и черный цвета — цвета мела и чернил.

...Родители, а особенно старший брат и сестры, пробирали меня, считали погибшим, говорили, что не только врачом, юристом или адвокатом мне не быть, но даже на те должности, что держат в еврейских семьях на худой конец — зубной врач и провизор, — мне нечего рассчитывать. «Он будет на большой дороге», — пророчил мне брат... И на «большую дорогу» меня вывела музыка.

...Отлученный от училища, я определился «артистом» в балаган к Бороданову. Я работал на кольцах, на трапеции, выступал рыжим, но главным образом — на раусе (высокий балкон над входом в ярмарочный балаган, с которого участники представления зазывали зрителей. — Ред.)...

— Господа почтенные, люди отменные, билеты берите. Заходите! Смотрите! Удивляйтеся! Наслаждайтеся! Чем больше платите, тем лучше видите! — и так далее и тому подобное...

Я мечтал о вольной жизни... — и получил ее. Но после того как я побродил с балаганом по бедным местечкам... поспал на соломе и посидел впроголодь, то и пол-яблока на десерт стали казаться мне королевским яством...

...Случайность может перевернуть всю жизнь — я убеждался в этом не раз... Не повстречай я однажды артиста Скавронского на берегу Черного моря — кто знает, стал ли бы я актером...

Когда Скавронский впервые пригласил меня сыграть в дачном спектакле водевиль «Разбитое зеркало», он спросил: «Как вы хотите называться?»

...Тогда очень часто люди, приходя на сцену или в литературу, брали красивые и романтичные имена... Действительно, как же я хочу называться? Да уж как-нибудь красиво и возвышенно...

Я решил взять себе такую фамилию, какой никогда еще ни у кого не было, то есть просто изобрести новую. Естественно, что все мои мысли вертелись около возвышенности. Я бы охотно стал Скаловым, но в Одессе уже был актер Скалов... И Горский. Были и Горев, и Горин... Но, кроме гор и скал, должны же быть в природе какие-нибудь другие возвышенности. Холм, например. Может быть, сделаться Холмским или Холмовым. Нет, в этом есть что-то грустное, кладбищенское — могильный холм... Что же есть на земле еще выдающееся? — мучительно думал я, стоя на Ланжероне и глядя на утес с рыбачьей хижиной. — Боже мой! Утесы, есть же еще утесы!

Я стал вертеть это слово так и этак. Утесин? — Не годится: в окончании есть что-то простоватое, мелкое, незначительное... — Утесов? — мелькнуло у меня в голове... Да, да! Утесов! Именно Утесов! Наверно, Колумб, увидя после трех месяцев плавания очертания земли, то есть открыв Америку, не испытывал подобной радости.

...После моего дебюта со Скавронским прошло немало времени. Я успел съездить в Херсон к дяде, чтобы убедиться, что никакого призвания к торговле скобяными товарами у меня нет. Гвозди, скребки, вилы и лопаты приводили меня в ужас и нагоняли смертельную тоску. Когда мне случалось оставаться «доверенным» лицом, с покупателями я не церемонился и поскорее выпроваживал их словами: «Хозяина нет, приходите не раньше, чем через три часа». Но однажды я продал-таки товара на пять рублей — ровно столько было нужно, чтобы вернуться в Одессу, жить без которой мне было невмоготу...

Через несколько дней после приезда пришел посыльный и спросил Леонида Утесова... Дрожащими руками я вскрыл конверт и достал записку: «Приходите сегодня в час дня в гостиницу «Континенталь», ком. № 17. Скавронский»...

И вот на мне уже пиджак и брюки старшего брата — белые в синюю клетку! На голове мое собственное канотье... Робко постучав, я толкнул дверь, вошел было, но попятился. Посередине комнаты сидел необыкновенно толстый человек. Такой толстый, что его живот лежал на столе. А вокруг — красивые, нарядные, в кольцах и браслетах женщины и хорошо одетые мужчины.

Скавронский схватил меня за руку и подвел к толстому господину. Потом я узнал, что это был антрепренер Кременчугского театра Шпиглер.

— Вы умеете петь? — спросил антрепренер.

Я смутно разбирался в том, что происходит вокруг меня, и ошеломленно молчал.

— У него бархатный голос! — важно произнес Скавронский...

— Так вы хотите служить в оперетте?

Я? В оперетте? Хочу?.. Еще бы! Еще как! Но неужели это возможно? И как это выговорить?

— Что же вы молчите, молодой человек? — В голосе явственно прозвучало нетерпение. — Ваши условия?..

Вопрос об условиях доконал меня окончательно. Условия... условия... У Бороданова я получал семь рублей, сколько же попросить?

— Дайте ему 70, он милый мальчик... — сказала вдруг одна из актрис...

70! Это же явная насмешка!..

— Таких денег я платить не могу. Хотите 65?

Боже мой, да они, кажется, все это всерьез! Ну, да! Вон уже Шпиглер достает из бокового кармана бумажник, отсчитывает 32 рубля 50 копеек и протягивает их мне.

— Аванс! — сказал он.

Вне себя от радости, я делал что-то несусветное — совал деньги в карман незнакомых брюк и, конечно, никак не мог в него попасть, жал руки Шпиглеру, моей покровительнице... Скавронскому...

«Она вошла в мою комнату и больше из нее не вышла»

...Никополь теперь город. А тогда это было местечко... Я должен был пробыть там всего один вечер. Но он оказался решающим в моей жизни.

В этот единственный вечер я пошел в единственное место развлечения «никополитанцев» — кафе. Здесь обычно собирался местный бомонд. Я был одессит и поэтому с презрительной миной сидел за столиком и глядел на провинциалов. В кафе вошли двое — маленькая девушка и мужчина.

Мужчину я узнал — мы вместе ехали на пароходе из Херсона. Мы не были знакомы, но ему было известно, кто я и куда еду. А ехал я в труппу Азамата Рудзевича (руководитель известного в те времена передвижного театра «Мозаика». — Ред.). Мужчина глазами указал на меня своей даме и что-то шепнул. Она взглянула на меня и сделала презрительную гримасу... Утром я уехал в Александровск.

И вдруг, через день после моего приезда, во время репетиции на сцену вошла новая актриса... Та самая, столь презрительно фыркнувшая в Никополе. Нас представили друг другу. Это была Леночка Ленская. Ей был 21 год. Когда кончилась репетиция, я спросил ее как можно галантнее:

— Что вы намерены сейчас делать?

— Сначала пообедать, а потом искать комнату.

Чтобы отомстить ей за недавнее «фу», я решил быть галантным до конца и пригласил ее обедать в ресторан...

Всякие хорошие дела начинаются в дождь, а когда мы вышли из ресторана, он уже шел.

Комната, которую я снял, была неподалеку. Я сказал: «Может быть, мое предложение покажется вам нелепым, но давайте зайдем ко мне и переждем непогоду. А потом я помогу вам найти комнату». Искать комнату Леночке Ленской не понадобилось: она вошла в мою и больше из нее не вышла. Она стала моей женой...

Война (Первая мировая. — Ред.)... Труппа распалась... Я отвез Леночку в Никополь... а сам помчался в Одессу — устраиваться... Устроился. Даже сразу в два театра миниатюр. Кончив пьесу в одном театре, я на извозчике ехал в другой, потом — обратно в первый, играл там второй сеанс и снова мчался во второй, потом опять в первый — одним словом, Фигаро здесь, Фигаро там. Но за всю эту суету семейный теперь уже Фигаро получал два рубля в вечер. Извозчик, перевозивший меня из театра в театр, зарабатывал больше.

Наконец я смог выписать Леночку к себе... Одна сложность: мы не были повенчаны. Загсов тогда еще не было, а венчать меня отказывались, потому что я не был приписан ни к какому призывному участку... О нашей «преступной», не оформленной законом жизни ни мои родители, ни ее сестры не знали. Конечно, можно было бы скрывать это и дальше — кому какое дело! Но приближалась катастрофа — должна была родиться Эдит Утесова...

Мне удалось уговорить городского раввина повенчать нас.

Какая это была свадьба! Начну с того, что у меня было всего пять рублей. Я взял свою незаконную жену под руку, и мы... отправились в синагогу...

Требовалось золотое кольцо. Хорошо еще, что по еврейским обычаям нужно только одно. Кольцо у меня было. Медное. Позолоченное. Но нужны еще десять свидетелей. А где их взять? Никто из родственников и знакомых ничего не должен был знать. Меня выручил синагогальный служка. В последний момент он выскочил на улицу, где обычно кучками стояли биндюжники — это была их синагога, — и крикнул: «Евреи, нужен минен (обрядовое число свидетелей на свадьбе. — Ред.)! По 20 копеек на брата». Они вошли в синагогу, огромные, бородатые, широкоплечие гиганты. Они были серьезны и величественны. От них пахло дегтем и водкой.

Раввин был импозантен не менее любого биндюжника — с длинной седой бородой, в бобровой шапке и шубе с бобровым воротником...

Мы стояли в их окружении, как Мальчик-с-пальчик и Дюймовочка. Над нашими головами развернули шатер, и раввин глубоким, торжественным басом спросил:

— Где кольцо?

Я подал ему мое поверхностно золотое кольцо, он подозрительно взглянул на него:

— Золотое?

— Конечно! — нагловато ответил я.

— А где же проба?

— Оно заказное, — соврал я, не моргнув глазом.

Он иронически улыбнулся... и приступил к обряду надевания кольца на палец невесты, произнося при этом ритуальные древнееврейские слова, которые я как попугай повторял за ним, ни одного не понимая. Я надел кольцо на палец Леночки, раввин пожелал нам счастливой жизни.

Я отдал служке два рубля, и он раздал по 20 копеек биндюжникам. Рубль, он сказал, надо дать раввину на извозчика. Рубль я дал ему самому за блестящую организацию моей свадьбы. И у меня осталось капиталу на ближайшую семейную жизнь ровно один рубль.

Взяв теперь уже мою законную жену под руку, я вывел ее из синагоги и пригрозил:

— Теперь ты от меня никогда не сможешь уйти — у тебя нет своего паспорта. Ты будешь прописана в моем.

Она была послушная жена и не уходила от меня 49 лет.

...В начале нашей совместной жизни муж я был еще неразумный, сплошь и рядом совершавший легкомысленные поступки. Но она, хозяйственная, разумная, не только умела прощать мне мои шалости, но и вообще более основательно смотрела на жизнь. Предвидя возможность «черного дня», моя Леночка предусмотрительно спрятала на дно плетеной корзины, в которой хранилось все наше имущество... и которую я при переезде из города в город тащил на спине, спрятала в нее золотую пятерку, завязанную в маленький платочек.

Однажды в городе Большой Токмак я, проходя по саду, где находился наш театр, увидел тир, зашел и... Поначалу все шло хорошо — я попадал в цель и получал призы: оловянную пепельничку, блюдце, стаканчик и т.д. и т.п. — и все это богатство за 30 копеек. Расхрабрившись, я решил поразить мишень, в которую еще никто никогда не попадал. Это был кружочек, не более копейки, причем на таком фоне, что разглядеть его было трудно. Но зато и приз полагался солидный — портсигар... Особенно привлекала выбитая на крышке голова слона с вздернутым кверху хоботом. Ах, как мне захотелось иметь этот портсигар. Но денег уже не было.

Я бегом пустился к нашему жилищу, вошел в комнату, Леночка спала. Я тихонько открыл соломенный «сейф», сунул руку в знакомый угол, нащупал платок с пятеркой, вынул его и помчался обратно в тир.

Я стрелял и стрелял по злосчастной мишени, не попадая в нее, пока вдруг не услышал позади себя знакомый голос:

— Ах, вот ты где! Я так и думала. Ну пойдем, уже пора.

Очевидно, вид у меня был невеселый.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ах, я прострелял много денег.

— Ну, откуда у тебя могло быть много денег! Я же знаю, у тебя было 30 копеек. Неужели ты их все прострелял?

— Нет, много больше.

— ...Да откуда у тебя могло быть больше?

Сгорая от конфуза, я сокрушенно произнес:

— Леночка, я прострелял наши пять рублей.

Она ничего мне не сказала. Но потом, в течение всей нашей жизни, когда я совершал какие-нибудь необдуманные поступки, иронически смотрела на меня и говорила: «Опять прострелял наши пять рублей?»

«Однажды Маяковский угощал нас поросенком-самоубийцей»

...Один из застрявших в памяти осколков времени. Это было в 1918 году. Я приглашен в Гомель, мы готовим программу для открытия ресторана-кабаре... Все идет хорошо, но вдруг антрепренер вспоминает, что у него нет белых скатертей и салфеток. Достать этот ресторанный инвентарь, да еще в таком большом количестве, в то время было немыслимо. Антрепренер в отчаянии: из-за такого пустяка может все сорваться. И тут меня осенила мысль. Я спросил хозяина:

— А белую бумагу вы можете достать?

— Можно достать газетную.

— Прекрасно! Покройте столы белой бумагой и крупно, красиво на ней напишите: «Лучше чистая бумага, чем грязная скатерть!» Посетители восприняли это как забавный кабаретный трюк, вполне в духе времени...

20-е годы... Теперь, когда можно облететь вокруг земного шара за какой-нибудь час с лишним, представить себе, как можно ехать из Одессы в Москву две недели, конечно, трудно. Но мы ехали... В Киеве сделали привал — решили посмотреть, как он живет и как в нем живется. Киев жил так же, как Одесса, — тяжело и голодно.

Вечером мы отправились в рекомендованное нам местной интеллигенцией кафе под странным названием «ХЛАМ», что означало «Художники, Литераторы, Артисты, Музыканты». В этом кафе, как и в других... — морковный чай с монпансье. Черный хлеб посетители приносили с собой. Самой главной достопримечательностью кафе была надпись на фронтоне: «Войдя сюда, сними шляпу, может быть, здесь сидит Маяковский». Мы вошли и сняли шляпы, хоть Маяковского здесь и не было... наверное, никогда. С ним я встретился позже и совсем в другом месте. ...Однажды Маяковский пригласил нас с женой на вечеринку... У него собралась небольшая компания. Время было скудное, и всех радовала обильная еда и все то, что «принимается» до еды. Когда наступил момент коронного блюда, Маяковский объявил: «А сейчас я угощу вас таким кушаньем, какого вы никогда еще не ели»...

Владимир Владимирович торжественно внес блюдо, на котором лежал аппетитно зажаренный поросенок с кисточкой петрушки в пятачке, окруженный чудесным сооружением из гарнира.

Все радостно оживились: поросенок в это время был редкостью. Но что же в нем необыкновенного?

— Это поросенок-самоубийца, — смеясь объявил Маяковский... Мы тоже все расхохотались...

— Что вы рычите! Я вам расскажу, как это произошло. Мы купили живого поросенка и собирались его откармливать на кухне. Если хотите знать, мы его даже полюбили. Как он очутился на подоконнике и умышленно или невольно бросился из окна, я не знаю. Мы только услышали визг. Пошли и забрали его. Но он уже был не поросенок, а свинина...

«Я наговорил Зощенко кучу восторженных слов и тут же попросил разрешения читать его рассказы со сцены»

Как-то я ужинал в одном доме. Гостей было много. Устав от шума, я ушел в кабинет хозяина... На столе лежала небольшая книжонка со странным рисунком на обложке — на нем был изображен полуопрокинутый чайник. И называлась книжка неожиданно: «Аристократка». Я с любопытством начал читать первый рассказ... Не помню, смеялся ли я когда-нибудь еще так неудержимо. Дочитав рассказ, я вбежал в столовую и неистовым голосом крикнул:

— Молчите и слушайте! Общество, которое было уже несколько навеселе, послушно умолкло. Я читал, и все помирали со смеху. На следующий день я попросил директора «Свободного театра» связать меня с автором книги — Зощенко...

Мы встретились в кафе... Со свойственной мне горячностью я наговорил ему кучу восторженных слов и тут же попросил разрешения читать его рассказы со сцены. От этого натиска он немного опешил, но читать охотно разрешил. В тот же вечер я прочитал «Аристократку» со сцены «Свободного театра». Это и было началом исполнения советской прозы на эстраде...

А в 1924 году мне случайно попался журнал «ЛЕФ». В нем были напечатаны рассказы неизвестного еще тогда мне писателя — Бабеля. Я прочитал их и «сошел с ума»... Я читал, перечитывал... Я уже знал рассказы наизусть. И вот решил прочитать их со сцены... Включил в свою программу «Соль» и «Как это делалось в Одессе»... Успех был большой, и моей мечтой стало увидеть волшебника...

В один из самых замечательных в моей жизни вечеров... когда я выступал с рассказами Бабеля, кто-то из работников театра прибежал ко мне: «...В театре Бабель!»

Я шел на сцену на мягких, ватных ногах. Волнение мое было безмерно... Читал я хуже, чем всегда. Рассеянно, не будучи в силах сосредоточиться... Мне было очень страшно...

Он вошел ко мне в гримировальную комнату... Ростом невелик. Приземист. Голова, ушедшая в плечи. Верхняя часть туловища кажется несколько велика по отношению к ногам. Ну, в общем, скульптор взял корпус одного человека и приставил к ногам другого. Но голова! Голова удивительная. Большелобый. Вздернутый нос... За стеклами очков небольшие, острые, насмешливолукавые глаза...

— Неплохо, старик, — сказал он, — но зачем вы стараетесь меня приукрасить?.. Много привираете.

— Может быть, я неточно выучил текст, простите.

— Э, старик, не берите монополию на торговлю Одессой. — И он засмеялся...

Я, пожалуй, никогда не видел человека, который смеялся, как Бабель... Это был смех негромкий, но безудержный. Из глаз лились слезы. Он снимал очки, вытирал слезы и продолжал беззвучно хохотать. Когда Бабель, сидя в театре, смеялся, то сидящие рядом смеялись, зараженные его смехом больше, чем происходящим на сцене.

...Год сменялся годом, а вопрос о выборе жанра все еще оставался открытым. Через несколько лет я «закрыл» его самым неожиданным образом...

Мне представилась возможность совершить туристическую поездку по Европе, побывать во Франции и Германии. Я, конечно, поехал...

Однажды я услышал и увидел джаз. Своеобразие этого зрелища, своеобразие его музыкальной формы произвело на меня огромное впечатление. Больше того, мне вдруг стало понятно... что я искал все эти годы...

Я еще ходил по Парижу, разглядывал восковые фигуры в музее, путая их с живыми людьми, ходил в кабачки и кафе... но меня уже тянуло домой... У меня, как говорится, чесались руки...

Но прежде чем окончательно вернуться домой, мы поехали отдохнуть на юг Франции, в маленький баскский городок Сен-Жан-де-Люз на берегу Бискайского залива, почти на самой испанской границе...

Мы приехали в «не сезон»... Народу было мало, а русских (эмигрантов, конечно, которых во Франции везде было предостаточно) и вовсе никого. И я со слезой говорил моей маленькой дочери: «Боже мой, хоть бы встретить одного русского, поговорить на родном языке!» Друг с другом мы уже наговорились...

Однажды вечером, когда город погружался в сон, мы вышли своим семейным трио погулять. Улочка сначала взбиралась в гору, а потом, как бы образуя перевал, спускалась к океану... С самой горбушки улицы я увидел впереди фигуру очень большого человека с палкой в руке. На его могучей голове был берет.

— Смотри, какой огромный человек, — сказал я жене.

— Да, — отозвалась она, — ну и дядя!

Человек остановился у витрины, в которой не очень искусный художник выставил плоды своего незамысловатого творчества. Мы продолжали идти, и шагов с пятнадцати я его узнал.

— Лена, — задыхаясь сказал я, — это Шаляпин.

Всмотревшись в человека, жена сказала:

— Ледя, я не могу идти, у меня подкашиваются ноги. Я взял ее под руку и с усилием дотянул до витрины...

— Папочка, что здесь нарисовано? — сказала Дита. Шаляпин, повернув голову в нашу сторону, взглянул на меня.

— Вы русские? — спросил он. И в его чудесном голосе я уловил интонацию удивления.

— Да, Федор Иванович, — сказал я.

— Давно оттуда?

— Да нет, недавно, второй месяц.

— Вы актер?

— Да.

— Как ваша фамилия?

— Утесов.

— Не знаю. Ну как там?

— Очень хорошо, — сказал я с наивной искренностью и словно спрашивая: «А как может быть иначе?» Наверно, Шаляпин так это и воспринял. Брови сошлись на переносице. — Федор Иванович, я могу передать вам приветы.

— От кого это?

— От Бродского Исаака (известный российский художник.— Ред.), от Саши Менделевича (знаменитый в то время артист-конферансье. — Ред.). — Я знал, что он был дружен с ними.

— Спасибо. Значит, жив Сашка?

— Жив и весел, Федор Иванович.

— А что с Борисовым (театральный актер. — Ред.)?

— Борис Самойлович в больнице для душевнобольных.

— А с Орленевым (тоже актер. — Ред.)?

— И он там же.

— Значит, постепенно народ с ума сходит?..

— Ну почему же, — сказал я, — вот я-то совершенно здоров.

— Не зарекайтесь...

На это я не знал что ответить... И он вдруг сказал:

— У меня тут на берегу халупа, заходите, поговорим.

Халупу я увидел утром. Это была прекрасная белая вилла. Я не пошел к нему. Я боялся. Боялся разговора. Ему было горько вдали от родины, а мне на родине было хорошо, и я боялся, что разговор у нас не склеится, мы не сможем понять друг друга...

«В тот вечер я понял, что «схватил Бога за бороду»

...Я вернулся из-за границы... Я был еще актером Театра сатиры, еще играл... но уже готовился к тому, что станет главным делом моей жизни, чему я отдам большую и лучшую ее часть. Я готовился к джазу...

И вот наступило 8 марта 1939 года — день нашего дебюта... Женский день. В нашем оркестре не было ни одной женщины, и мы преподнесли наш концерт как чисто мужской подарок.

Малый оперный театр. Открылся занавес, и на сцене — музыканты не музыканты — оживленная компания мужчин, одетых в светлые брюки и джемперы, готовых повеселиться и приглашавших к веселью публику...

Я знал успех, но именно в тот вечер я понял, что «схватил бога за бороду»... Аплодисменты обрушивались на нас после каждого номера.

Трудно ли управлять оркестром? Человек, никогда этим не занимавшийся, даже представить себе не может, как трудно... Шофер, едучи со мной, жалуется на то, что сидение «за баранкой» губительно для здоровья... «Хорошо вам, — с завистью говорит он, — вы всю жизнь поете. Это ж такой отдых!» Я не обижаюсь... Вспоминаю при этом, как извозчик спросил Шаляпина:

— Барин, а где ты работаешь?

— Пою.

— Мы как выпьем, то все поем, а работаешь-то ты где?

...В 1955 году я, к сожалению, вынужден был на некоторое время с оркестром расстаться. В один из апрельских дней меня пронзила страшная боль. «Скорая помощь» привезла меня в институт Склифосовского прямо на стол к Дмитрию Алексеевичу Арапову. Предполагался аппендицит. Аппендикс оказался у меня великолепным, впрочем, его заодно вырезали вместе с устранением другого дефекта внутренностей. Меня тщательно зашили, однако сразу же начали готовить к другой операции — обнаружилось что-то, что навевало... самые страшные мысли.

Через пять недель вместо рака во мне отыскали образовавшую инфильтрат рыбью кость, что дало мне возможность на докучливые вопросы, где и как я лечился от рака, отвечать, разочаровывая вопрошавших, что у меня был не рак, а рыба... С тех пор на вопрос о моем образовании отвечал, что образование у меня высшее без среднего и что окончил я институт Склифосовского...

«А ну, давай, поднимай выше ноги»

«Веселые ребята» (1934 год) были первой советской музыкальной комедией...

Стихи (для песен к фильму. — Ред.) писались несколькими авторами... Стихи эти мне не очень нравились, но пришло время съемок и ничего не оставалось, как... скрепя сердце, пропеть:

Ах, горы, горы, высокие горы,
Вчера туман был и в сердце тоска...

И так еще несколько куплетов, которые теперь я даже уже и не помню. Но конец припева запомнился мне на всю мою долгую жизнь. Обращаясь к стаду, я пел:

А ну, давай, поднимай выше ноги,
А ну, давай, не задерживай, бугай.

...Хотя все уже было снято, пропето и записано, я, приехав из Гагры, где снимались натурные кадры, в Москву на павильонные съемки, тайно от всех встретился с Василием Ивановичем Лебедевым-Кумачом и попросил его написать стихи, которые соответствовали бы характеру Кости Потехина. Особенно просил его позаботиться... чтобы никаких бугаев! И он написал ставшие знаменитыми слова «Марша веселых ребят»:

Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда... — и рефрен, превратившийся в символ того времени:

Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовет, и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет.

Кроме того, он написал и лирическую песню Кости Потехина «Сердце, тебе не хочется покоя». Я с радостью забрал у него стихи...

...Один раз я чуть не стал жертвой популярности этих песен.

Как-то бродя по парку в Кисловодске, я услышал звуки марша из «Веселых ребят» и хор детских голосов. Я машинально повернул в ту сторону и остановился в удивлении: на эстраде играл симфонический оркестр, а зрители — огромное количество ребят, наверно, не менее семисот, — дружно и с азартом ему подпевали. Я стоял зачарованный.

Вдруг мальчик крикнул: «Дядя Утесов!» Ребята сорвались с мест как ураган. Перепрыгивая через скамьи, налетая друг на друга, они бросились на меня и повалили наземь... Передо мной уже начали прощально проноситься интересные моменты из моей жизни... Подоспевшие взрослые «откопали» меня в полубессознательном состоянии. Всю ночь потом мне мерещились ребята, которые ползали по мне, душили в объятиях и горланили: «Дядя Утесов!»... И я еще долго обходил стороной мало-мальски значительные ребячьи скопления...

А фильм «Веселые ребята» имел необыкновенный успех у зрителей... Стало приходить множество писем с выражением восторга, а в некоторых были и критические замечания: «Дорогой товарищ Утесов, вы молодец, что сумели из пастуха стать дирижером и музыкантом... Но одного я вам не могу простить. Как вы, пастух, человек пролетарского происхождения, могли влюбиться в Елену? Ведь она буржуйка!»

«Прекратите хулиганить, или я позову милиционера!»

...Как-то я вернулся с концерта и обнаружил у себя под дверью извещение на бандероль... Утром, идя в кафе завтракать, я зашел за бандеролью. За барьером сидела женщина лет сорока с лишним... Волосы у нее были накручены на бигуди. Она что-то глубокомысленно писала. Я положил извещение на барьер и сказал:

— Будьте любезны.

Не глядя на меня, она сказала:

— Паспорт.

— К сожалению, он на прописке, но выдайте мне бандероль, там нет ничего ценного.

Все так же не глядя на меня, но уже строже она повторила:

— Паспорт, паспорт.

Эта ситуация напомнила мне недавно прочитанную историю о Карузо. Он пришел в один из римских банков, чтобы получить деньги. Чиновник спросил у него паспорт. Карузо сказал:

— Паспорта у меня при себе нет, но я Энрико Карузо.

— Я знаю, что есть такой знаменитый тенор, но я не обязан знать его в лицо.

Тогда Карузо встал в позу и начал петь «Смейся, паяц...»

Когда он закончил, чиновник со слезами на глазах проговорил: «Ради святой мадонны, синьор, простите, что я посмел усомниться...» — и выдал ему крупную сумму.

Мне была нужна всего лишь бандероль. Я встал в позу и запел: «Раскинулось море широко...» Дама в бигудях вскочила со своего места и громко закричала: «Гражданин, прекратите хулиганить, или я позову милиционера!»

...Много песен спел я на своем веку. Были среди них хорошие, были и плохие. Вы спросите, зачем я пел плохие. По самой простой причине: когда человеку нужны ботинки, а хороших нет, он надевает что есть, — не ходить же босиком. Но какими бы они ни были, мои песни, — их было так много, что по их сюжетам мог бы составиться целый роман... о разных человеческих судьбах...

И как же радостно мне было узнать, что с «песней Утесова» поднимался в космос Гагарин. Павел Попович на страницах «Комсомольской правды» рассказывал: «...Потом я сказал ему, что объявлена часовая готовность. Он подтвердил, что понял, что все у него хорошо... Мне вдруг показалось, что другу там, в корабле, одиноко и грустно, и я спросил:

— Юра, ну ты не скучаешь там?

— Если есть музыка, можно немножко пустить. Пошла команда: «Станция... Дайте ему музыку...»

— ...Дали про любовь. Слушаю Леонида Утесова...»

...Человек может заставить время повернуть назад — в своих воспоминаниях.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Истории советского еврейского театра

Сообщение Galina Orlova » 20 авг 2011, 13:21

Михаил Лемхин (Сан-Франциско)
Истории советского еврейского театра


Мало кто знает, что до 1926 года в Москве было два еврейских театра: ГОСЕТ, Государственный еврейский театр, который играл свои спектакли на идише, и "Габима" — ставивший пьесы на иврите.

Театр "Габима" был создан провинциальным учителем Наумом Цемахом. Днём рождения "Габимы" можно, наверное, считать 28 июня 1909 года, когда Белостокский "Еврейский любительский артистический кружок", получивший название "Габима" ("Сцена"), сыграл свой первый спектакль. Это была "Школа мужей" Мольера в переводе на иврит. На какое-то время "Габима" стала передвижным театром, затем обосновалась в Варшаве, а в начале Первой мировой войны была распущена. В 1917 Наум Цемах начал хлопотать о разрешении возобновить работу театра в Москве. Разрешение было получено, и в сентябре 17 года, уже укомплектовав театральную труппу, Цемах встретился со Станиславским, который проявил к театру на иврите необычайный интерес. "Еврейская сцена по самому характеру своего возникновения должна унаследовать традицию трагическую, питаемую из источников Книги творения. И пояснил: и трагедия, и комедия черпают из одного колодца, лепятся из одной глины; комедия есть не что иное, как маска на лице трагедии... Я могу представить себе, что на этом богатейшем языке, пронизанном поэтическими образами, можно рисовать величественные трагические картины, можно добиться гармонии между театром и духом и масштабами эпохи..." — так вспоминает Цемах слова, сказанные Станиславским.

В художественные руководители театра Станиславский порекомендовал своего ученика Евгения Вахтангова. Вахтангов — по национальности армянин — разумеется, не знал иврита, однако до самой своей смерти в 1922 году работал в "Габиме" и поставил здесь один из лучших своих спектаклей "Гадибук" (пьеса Соломона Рапопорта, писавшего под псевдонимом "С. Ан-ский"). Иврита не знал не только художественный руководитель театра, но и практически никто из зрителей, однако этот спектакль, ставший визитной карточкой "Габимы", оказал огромное влияние не только на советский, но и на весь европейский театр.

Спектакли "Габимы" оформляли Натан Альтман и Игнатий Нивинский. Кстати, работы Нивинского на выставке "Шагал и художники..." особенно поражают здешних зрителей. Если Альтмана знают — по крайней мере, специалисты, — то Нивинский на Западе абсолютно не известен. Между тем, это был очень заметный график и театральный художник, оформивший Вахтангову знаменитую "Принцессу Турандот", художник, работавший над оформлением спектаклей по Мериме, Гюго, Кальдерону, Алексею Толстому. И, между прочим, по эскизам которого был оформлен Мавзолей Ленина.

Хотя Наум Цемах никогда не скрывал, что цель его театра оказаться среди говорящих на иврите зрителей, то есть в Палестине, знаменитые деятели искусств Станиславский, Немирович-Данченко, Таиров, Шаляпин добились для "Габимы" государственного финансирования. Таким образом театр смог просуществовать в Москве до 1926 года. В 26-м театр уехал на гастроли по Европе и Америке, добрался до Палестины и до сих пор существует в Израиле. В 1956 году театр "Габима" объявлен Национальным государственным театром Израиля.

Для тех, кто родился в сороковых-пятидесятых годах, еврейский театр был уже историей: "Когда-то был такой театр в Москве, там был Михоэлс, говорят — крупный артист, помните, песенку поёт в кинофильме "Цирк"?".

Что ещё можно было сказать? Что остаётся от театра, а особенно от театрального актёра? Фотографии? Ну, максимум его роли в кино. Кроме специалистов никто не помнил, что театров было два. Вторым театром, театром, просуществовавшем в Москве 30 лет, был Государственный еврейский театр, ГОСЕТ1.

Сначала он назывался Еврейский камерный театр. В 1919 году его организовал в Петрограде Алексей Грановский. Грановский (настоящее имя Абрахам Азарх) родился в очень богатой семье, учился в Риге, в Петербурге, в Германии. И так же, как руководитель "Габимы" Евгений Вахтангов не знал иврита, Алексей Грановский не знал идиша. Первым спектаклем, сыгранным новым театром, была пьеса по рассказам Шолом-Алейхема. В 1921 году театр Грановского поставил специально для делегатов 3 конгресса Коминтерна на немецком языке пьесу Маяковского "Мистерия-Буфф"2.

Вскоре театр получил помещение на Малой Бронной и приступил к созданию своего репертуара. В отличие от "Габимы", у театра на идише была аудитория. Тысячи евреев, переселившихся из местечек и небольших городов в Москву, знали идиш. Кроме того у ГОСЕТа была и русская аудитория, не понимавшая языка, но готовая довольствоваться кратким описанием сюжета.

В 1928 году театр отправился на гастроли в Европу. Гастроли эти превратились в триумф театра и, в особенности, режиссёра Алексея Грановского. По каким-то, однако, причинам этот успех был неприятен советскому начальству. Московская пресса говорила о европейских гастролях Еврейского театра сквозь зубы, а после статьи Луначарского "Факты и перспективы", в которой было сказано, что в спектаклях Грановского "нет и следа какой-нибудь советской идеологии", в Европу был отправлен гонец с заданием проверить финансовую и "политико-идеологическую" сторону театра. В результате ГОСЕТу было приказано немедленно возвращаться в Москву. Грановский же, связанный контрактами, остался в Берлине и советскими газетами был заклеймён как невозвращенец и предатель. С огромным успехом Грановский выпустил в театре Рейнхарда спектакль по Цвейгу, снял несколько фильмов, работал с ранее покинувшей Советский Союз "Габимой". В конце 1936 года режиссёр тяжело заболел и 14 марта 1937 года скончался в Берлине.

Художественным руководителем ГОСЕТа тем временем стал Соломон Михоэлс. Репертуар театра пополняется как современными пьесами, так и классикой. "Король Лир", поставленный Еврейским театром, восхитил современников. Знаменитый английский режиссёр Гордон Крэг, поначалу просивший себе место с края, чтобы незаметно уйти со спектакля на непонятном ему идише, — посмотрев спектакль, написал: "Мне ясно, почему в Английском театре нет настоящего Шекспира — потому что у нас нет такого актера, как Михоэлс".

В августе 1941 года Михоэлс был назначен председателем Еврейского антифашистского комитета, созданного как инструмент советской внешнеполитической пропаганды. Советскому Союзу нужны были деньги и кредиты, и Михоэлс был отправлен в Америку, Канаду, Англию, где в соответствии с инструкциями он должен был убеждать местную публику в бескорыстности намерений Советского Союза и в отсутствии в Советском Союзе какого-либо антисемитизма. С заданием Михоэлс справился блестяще, деньги были собраны. Притом, что антисемитизм в Советском Союзе как раз с каждым днём нарастал. Начиная с 1942 года, идеологические начальники составляли докладные записки о засилии евреев в театрах, консерваториях и вообще в искусстве, снимали с работы евреев-директоров, не утверждали кинопробы с еврейскими лицами.3

И в то же время Сталин активно поддерживал идею создания государства Израиль, рассчитывая внедриться через посредство своих агентов на Ближний Восток. Сталин полагал, что государство, руководимое социалистами, неизбежно окажется под его контролем.

Интересно, что параллельно с усилиями сталинской дипломатии по созданию еврейского государства, сталинская охранка усердствовала в выявлении тех, кто по собственной инициативе поддерживал идею создания еврейского государства, прямо или косвенно призывая советских евреев отправиться в Палестину. Во главе этого списка оказалось имя Соломона Михоэлса.

В декабре 1947 года, выступая в Политехническом музее, Михоэлс вспоминает вопрос одного из своих театральных героев: "Где же дорога в землю обетованную?" И продолжает: "Недавно товарищ Громыко с трибуны Организации объединённых наций дал ответ на этот вопрос".

За несколько дней до того, выступая в ООН, Громыко призвал к созданию государства Израиль, и слова Михоэлса нельзя было понять иначе, как обращение к евреям ступить на эту дорогу, отправиться в землю обетованную, то есть, отправиться в еврейское государство.

Остальное хорошо известно. 7 января 1948 года в качестве члена комитета по Сталинским премиям Михоэлс отправился в Минск, чтобы посмотреть там два спектакля местных театров. Его сопровождал Владимир Ильич Голубов-Потапов, умный и тонкий балетный критик.4 Голубов-Потапов был осведомителем, и его приставили к Михоэлсу со специальным заданием. Одновременно на машине из Москвы в Минск выехала группа из пяти сотрудников госбезопасности. Руководил группой генерал-лейтенант Сергей Огольцов, проинструктированный лично Сталиным.

Вечером 12 января Голубов-Потапов предложил Михоэлсу отправиться в гости к другу, то ли на день рождения, то ли на свадьбу. Чекисты, изображавшие приятелей Голубова, привезли их на дачу белорусского министра госбезопасности Лаврентия Цанавы, оглушили, а потом проехали по ним грузовиком (агентом Голубовым-Потаповым пришлось пожертвовать: слишком много знал).

Тела выбросили на улицу, где их на следующее утро обнаружил прохожий. Заключение медицинской экспертизы: несчастный случай.

Московские чекисты Сергей Огольцов, Фёдор Шубняков, Василий Лебедев, Борис Круглов и Александр Косырев, а так же Лаврентий Цанава и его подчинённый Николай Повзун специальным приказом за успешное выполнение особо важного задания были награждены различными орденами: Красного знамени, Красной звезды, Отечественной войны первой степени. Родина, короче говоря, их не забыла.

Михоэлса похоронили с почестями. На должность художественного руководителя ГОСЕТа был назначен Вениамин Зускин5. В конце декабря 1948 года Зускина арестовали (расстрелян 12 августа 1952 года), и вскоре ГОСЕТ был закрыт.
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

Главный еврей Советского Союза

Сообщение Galina Orlova » 20 авг 2011, 18:20

Главный еврей Советского Союза



За свою долгую историю еврейский народ вынужден был жить в разных странах, при разных правителях. Он научился различать, кто ему друг, а кто – враг. Особенно чтил и почитал тех, кто брал на себя ответственность за его судьбу, кто пытался защитить его перед лицом власти. В 1940-х гг. для евреев СССР подобную роль играл великий еврейский актер, режиссер и общественный деятель Соломон Михайлович Михоэлс.

«Это не для еврея!»

Родился Михоэлс 16 марта 1890 г. в Динабурге (позже Двинск, Даугавпилс). Устои в большой – с девятью детьми – хасидской семье Михеля Мейеровича Вовси были патриархальными, а заповеди иудаизма соблюдались неукоснительно. Но высшей цели своего существования хасид может достигнуть не одной лишь молитвой и соблюдением заповедей. Хасидизм оптимистичен в своем отношении к жизни, и связь с богом иногда выражается в восторженных песнях и танцах. В семье Вовси звучат песни, здесь любят стихи и ставят домашние спектакли. Маленький Шломо жадно впитывает всё рассказанное отцом: истории, легенды и особенно песни. Память мальчика навсегда сохранит содержание, интонацию и дух еврейского фольклора.
...Шломо девять лет. В это время из семьи уходит один из его старших братьев. По этому поводу мальчик сочиняет пьесу «Грехи молодости», в которой сам играет роль блудного сына. Делал он это так прочувствованно, что зрители плакали. Возможно, именно тогда у Шломо и возникло желание стать актером. Но следует иметь в виду обычаи и представления местечковых евреев конца XIX в.: актерская профессия у них вовсе не в почете. Отец, успешно торговавший лесом, категорически отрезал: «Это не для еврея! Я понимаю: юрист или врач. Это полезно людям».
Согласно обычаям того времени, Соломон обучается в хедере, много занимается самообразованием, а позже поступает в реальное училище. В 1905 г., после банкротства предприятия отца, семья переезжает в Ригу, где Соломон продолжает учебу в реальном училище. Русский язык он начал учить лишь в 13 лет, но овладел им настолько, что позднее даже перевел поэму М. Лермонтова «Демон» на идиш.
В рижском реальном училище, по словам Михоэлса, изучению мировой литературы уделялось много времени. Он пишет: «Педагог по литературе часто заставлял нас на уроках вслух читать произведения классиков. Драматические произведения мы всегда читали по ролям. Когда дошла очередь до „Короля Лира“ Шекспира, педагог поручил мне читать роль Лира. Очень хорошо помню, какое впечатление на меня произвела последняя сцена. Она больше всего волновала меня во всей трагедии. Это, очевидно, отразилось на моем чтении, потому что, когда я ее читал, учитель наш прослезился. В тот день я дал себе слово, что если когда-нибудь стану актером, то непременно сыграю Короля Лира. Уже тогда я мечтал стать актером. Но мечтания свои я прятал глубоко – считал, что не обладаю достаточными способностями, чтобы посвятить себя актерской деятельности. Кроме того, мои родители отнеслись бы к подобному решению отрицательно.»

Становление национального еврейского театра

Как послушный еврейский мальчик, Шломо исполняет волю отца: поступает в Киевский коммерческий институт. Но учится там недолго – его исключают за участие в студенческих волнениях. В 1915 г. Вовси стал студентом Петербургского университета. Он видит себя известным адвокатом вроде Кони или Плевако, выступающим с пламенными речами на политических процессах и добивающимся освобождения обвиняемого из-под стражи.
Но тут приходит октябрь 1917-го... Будущий адвокат понимает, что в новых условиях заниматься юриспруденцией будет непросто. Ему уже 28 лет. Он женат на Сарре Кантор, дочери рижcкого раввина (к 1932 г., когда Сарра умерла, у супругов было две дочери – Наталья и Нина. В 1932 г. Михоэлс женился на Анастасии Потоцкой из рода польских князей, с которой был счастлив до конца жизни). Хлеб насущный зарабатывает преподаванием математики на Высших женских курсах.
В это время Алексей Грановский (он же Абрам Азарх) решил создать собственную еврейскую театральную студию без участия профессиональных актеров. Грановский происходит из состоятельной еврейской семьи, получил европейское образование, окончил театральную студию в Петербурге, затем три года стажировался в Мюнхене у знаменитого немецкого режиссера-новатора Макса Рейнгардта. Шломо Вовси узнал о новой студии от приятеля. После долгих размышлений (он всю жизнь считал себя некрасивым и часто повторял, что с удовольствием сдал бы свое лицо в ломбард, а квитанцию потерял бы) он решает круто изменить свою судьбу и поступает в студию Грановского. Тогда же по совету Грановского он взял себе сценический псевдоним Михоэлс.
О еврейском быте, культуре и литературе Алексей Грановский имел весьма неясное представление, так что знакомить создателя еврейской театральной студии с литературой, традициями и обычаями еврейского народа приходилось Соломону Михоэлсу. Позднее один из театральных критиков напишет, что поступление Михоэлса в театр-студию Грановского стало основой для успешного развития и становления театра.
В 1920 г. студия Грановского переезжает в Москву и сливается с Московской еврейской студией в Еврейский камерный театр (с 1926 г. – Московский государственный камерный еврейский театр, ГОСЕТ). Позже Михоэлс напишет: «Бушевали революции, трещал мир, а для евреев свершилось великое чудо – родился еврейский театр, который будет играть на идиш, языке Шолом-Алейхема».
В первые годы существования Еврейского театра его репертуар состоял из произведений Шолом-Алейхема, Менделя Мойхер-Сфорима, Ицхока Переца. Во всех спектаклях С. Михоэлс играл главные роли, и это во многом определяло успех театра. Все роли Михоэлса – комедийного плана, однако изображая обитателей еврейских местечек, «маленьких людей» актер мастерски показывал их внутренний трагизм, убеждая зрителя, что и «маленький человек» обладает человеческим достоинством.
В 1925 г. А. Грановский по заказу Голливуда снял быстро ставший популярным фильм «Еврейское счастье». Сценарий фильма был написан Исааком Бабелем по мотивам рассказов Шолом-Алейхема. Центральную роль – Менахема Мендла – сыграл С. Михоэлс. Он считал своей задачей «создать в картине не маску, а образ». По свидетельству критиков, ему это удалось.
Следующим этапным спектаклем театра была инсценировка произведения Менделя Мойхер-Сфорима «Путешествие Вениамина Третьего». Михоэлс в нем сыграл заглавную роль – смешного и умилительного обывателя, фантаста и мечтателя. Вместе с другом, благоразумным Сендерлом (его блестяще сыграл В. Зускин), Вениамин отправляется на поиски страны, где все живут свободно и в радости. И понимает, что для счастья человеку нужно не так уж много: порой даже иллюзия перемены обстоятельств может принести удовлетворение. Эта роль сделала Михоэлса по-настоящему знаменитым.
В 1928 г. ГОСЕТ отправляется на гастроли в Европу. Выступления во Франции, Бельгии, Голландии, Австрии и Германии прошли успешно. В одной из газетных рецензий читаем: «Это не еврейский театр – это мировой театр. Он должен побывать во всём мире». Планировалось продолжить выступления в США, но в Москве успех театра оценили по-иному: появилась статья наркома просвещения А. Луначарского, который раскритиковал ГОСЕТ за отсутствие в репертуаре советской идеологии. Труппу отозвали в Москву. Грановский остался в Германии, где, однако, его творческая судьба не сложилась и где он умер в 1937 г.

Во главе театра

Новым художественным руководителем обезглавленного театра был назначен Соломон Михоэлс. Выдающийся ум и человеческое обаяние создали ему высокий авторитет в театре. Его имя и личность и ранее привлекали зрителя: евреи и неевреи шли в театр, чтобы увидеть игру Великого Соломона. Отныне же Михоэлс полностью отвечал за судьбу ГОСЕТа – театра весьма необычного. Нужно сказать, что в предвоенные годы еврейские театры существовали во многих городах СССР, но статус государственного имел только московский. Все актеры театра жили в одной большой коммунальной квартире, занимая по комнате. Театральные конфликты и недоразумения нередко продолжались на кухне. Волей-неволей Михоэлсу приходилось быть арбитром. Он жил театром и отдавался ему полностью.
Михоэлс пригласил на работу в ГОСЕТ выдающихся художников Альтмана, Фалька, Тышлера. Не считая себя настоящим режиссером, привлек к работе С. Радлова, осуществившего многие крупные постановки ГОСЕТА. В 1931 г. при театре был создан Еврейский театральный техникум, где сам Михоэлс преподавал актерское мастерство. Профессор Михоэлс создал собственную систему работы над ролью. Он считал, что система Станиславского при прямолинейном подходе к ее применению не дает проявиться индивидуальности актера. Сам он рассматривал сценический материал как социолог, «препарировал» образ с точки зрения психолога. Наделенный от природы талантом актера, Михоэлс обладал способностью философского осмысления действительности и использовал ее в своей работе актера. Он часто повторял: «Научить нельзя – научиться можно». Друг Михоэлса, еврейский поэт Перец Маркиш, считал, что он ощущал мир шире и глубже своих коллег. «Он видел себя идущим по вершинам тогдашней культуры», – писал поэт.
Проблема репертуара всегда оставалась острой для еврейского театра. В 1935 г. ГОСЕТ выходит за рамки еврейской тематики и осуществляет постановку трагедии Шекспира «Король Лир». В заглавной роли – Соломон Михоэлс. Эта роль стала вершиной его творчества: спектакль имел колоссальный успех, и в Московский еврейский театр стремились попасть даже те, кто не знал идиш.
Английский шекспировед и режиссер Гордон Крэг, оказавшийся в Москве в связи с проходившим там Шекспировским фестивалем и побывавший на спектакле ГОСЕТ, записал:«Я не припомню такого актерского исполнения, которое бы потрясло меня так глубоко до основания, как Михоэлс своим исполнением Лира. Какие бы похвалы ни были сформулированы по адресу актера Михоэлса, это не будет преувеличением. Теперь мне ясно, почему в Англии в театре нет настоящего Шекспира. Потому что там нет такого актера, как Михоэлс».
Сталин прекрасно понимал роль культуры в создании международного имиджа страны. Он умело использовал деятелей культуры в своих целях, одаривая их знаками официального признания. Михоэлсу, в частности, были присвоены звания народного артиста Российской Федерации, затем народного артиста СССР. Он становится лауреатом Сталинской премии и членом всевозможных комитетов.
Среди друзей Михоэлса – писатель Алексей Толстой и физик Петр Капица, актеры Завадский, Плятт, Хмелев, Берсенев, певцы Иван Козловский и Леонид Утесов. С именем последнего связана интересная история. Оба – Михоэлс и Утесов –пользовались громадной популярностью. Однажды С. Михоэлс гастролировал с театром в Одессе, где в то же время находился и Утесов. Леонид Осипович написал Соломону Михайловичу шутливую записку: «Соломон! Ты покорил Париж, Вену, Берлин. Одессу оставь мне! Если нет, встретимся на рапирах в субботу у Дюка. Не целую, Утесов». Михоэлс ответил: «Правоверному еврею в субботу работать не положено. Тем более со шпагой. Одессу, Леня, уступаю тебе. Себе беру одесситок. Целую, Соломон».

Схватка с фашизмом

Как только началась Великая Отечественная война, Михоэлс изъявил желание отправиться добровольцем на фронт. Но ему было категорически предложено эвакуироваться с театром из Москвы в Ташкент. Спустя шесть недель после начала войны ряд деятелей еврейской культуры (Михоэлс, Давид Бергельсон, Лев Квитко, Вениамин Зускин) обратились с письмом в правительство, предложив провести еврейский митинг и призвать на нем евреев США, Англии и других стран оказать помощь Красной армии и гражданскому населению.
Михоэлс принял активное участие в организации митинга. По его просьбе там выступили Илья Эренбург, Перец Маркиш, Самуил Маршак и Петр Капица. Сам Михоэлс в своем выступлении призвал всех советских евреев включиться в борьбу с фашизмом: «Сыновья и дочери еврейского народа! Братья и сестры! Еврейская мать! Даже если у тебя один единственный сын, благослови его и отправь в бой против коричневой чумы!» Обращаясь к евреям Англии и США, великий актер напоминал им, что на полях сражений решается и их судьба, и просил их быть в числе первых, которые оказывают помощь странам, воюющим против фашизма. Акция имела успех: уже 13 августа 1941 г. в США начали собирать средства в фонд помощи Красной армии и гражданского населения СССР. Убедившись в действенности предложения еврейских интеллектуалов, советское руководство приняло решение создать Еврейский антифашистский комитет (ЕАК) «для вовлечения в борьбу с фашизмом еврейских народных масс во всём мире». В комитет вошли известные деятели культуры, науки, правительственные чиновники еврейской национальности. Возглавил комитет Соломон Михоэлс.
Деятельность комитета проходила под патронажем Софинформбюро и его председателя Соломона Лозовского. Комитет собрал и подготовил к печати материалы об уничтожении еврейского населения на оккупированных фашистами территориях для передачи иностранным СМИ. Летом 1942 г. ЕАК стал издавать газету на идиш. Особое значение комитет придавал теме антисемитизма в СССР, проявления которого в годы войны значительно участились при полном попустительстве местных властей. Комитет неоднократно информировал об этом правительство и просил его оказать помощь евреям, уцелевшим после оккупации. Членами комитета писателями И. Эренбургом и В. Гроссманом были собраны материалы о преступлениях фашистов против евреев. Знаменитая «Черная книга» была издана во многих западных странах, а в СССР уже подготовленный к печати набор по указанию свыше рассыпали.
Особое место в истории ЕАК занимает семимесячная поездка Михоэлса в США и Европу для сбора средств в фонд помощи Красной армии, состоявшаяся по инициативе Альберта Эйнштейна и Роберта Оппенгеймера. Приглашение прислали Михоэлсу и Перецу Маркишу, но советские власти заменили последнего давним агентом НКВД поэтом Ициком Фефером. Перед Михоэлсом была поставлена задача привезти деньги для строительства 1000 самолетов и 500 танков. Выступая на многочисленных митингах и собраниях, посланцы советских евреев смогли собрать многие миллионы долларов и фунтов стерлингов. В СССР было отправлено два парохода с вещами, продовольствием и медикаментами.
Поездка была необычайно трудной для Михоэлса. Он прекрасно понимал, что информация о положении еврейского населения СССР должна быть только положительной. Вот почему при встрече с Эйнштейном на вопрос того об антисемитизме в СССР актер ответил: «В основном антисемитизм изжит. Только в некоторых головах эта болезнь имеет место». Эйнштейн усомнился: «Я физик. Каждая вещь имеет свою тень. Тень моего народа – антисемитизм. Если у вас нет антисемитизма, стало быть, у вас нет евреев». Затем он добавил: «Я очень хотел бы ошибиться...»
Популярность Михоэлса в годы войны была столь велика, что Гитлер занес его в список своих личных врагов, а на оккупированных территориях разбрасывали листовки с обещанием: «Настанет день, когда мы сотрем с лица земли кровавую собаку Михоэлса». Однако обещание, данное одним диктатором, успешно выполнил другой.

Расправа

1945 г. Война приближалась к концу. Михоэлс поставил спектакль «Фрейлехс». Главная его мысль – еврейский народ бессмертен. В финальной сцене зритель видит на горизонте одинокую звезду, затем с разных концов сцены движутся семь свечей, образуя семисвечник – символ героизма еврейского народа. Звучат слова: «Гасите свечи! Задуйте грусть»...
За постановку «Фрейлехса» Михоэлс удостоен Сталинской премии, но все чувствовали, что жить театру осталось недолго. Началась кампания «борьбы с космополитизмом». Но проводить антиеврейскую кампанию, не убрав Михоэлса, было невозможно. Его имя известно всему миру. Ему приходят письма со всех концов страны с надписью на конверте «Москва, Михоэлсу». Это письма фронтовиков и переживших оккупацию, рассказы о пережитом и просьбы о помощи. Михоэлс говорил близким: «Я обвешан человеческими судьбами. Иногда мне кажется, что я отвечаю за весь свой народ, не говоря о театре». По словам дочери актера, он был душой еврейской общины, самым популярным ее членом – «главным евреем Советского Союза». Михоэлс лично или через ЕАК неоднократно обращался в правительство с запросами о нуждах евреев СССР. Это вызывало глухое раздражение властей. Из ведомства Берии неоднократно поступали записки с предложением распустить ЕАК, ставший в глазах населения страны своего рода «комиссариатом по делам евреев».
Последней каплей, переполнившей терпение Сталина, стал юбилей «дедушки еврейской литературы» Мойхер-Сфорима. Наталья Соломоновна Вовси-Михоэлс рассказывает, что свое выступление там Михоэлс начал рассказом о том, как Вениамин Третий, отправившись на поиски Земли обетованной, спросил у встречного крестьянина: «Куды дорога на Эрец-Исраэль?» И продолжил: «Товарищ Громыко с трибуны ООН дал ответ на этот вопрос» (как раз в это время ООН обсуждала судьбу Палестины и будущего Государства Израиль). Эти слова вызвали у присутствующих настоящую бурю восторга и побудили Сталина приступить к ликвидации ЕАК и его председателя. В январе 1948 г. Михоэлса под надуманным предлогом посылают в Минск, где он при загадочных обстоятельствах погибает в автокатастрофе. Заочный приговор, вынесенный Михоэлсу Гитлером, был приведен в исполнение Сталиным.
Власти устроили Михоэлсу официальные похороны. Выступая на них, Илья Эренбург сказал: «Еврейский народ потерял в войне шесть миллионов человек. Михоэлс – седьмой миллион». Его имя было присвоено ГОСЕТу и улице Малая Бронная. Но лицемерие власти всем понятно. И уже через месяц она наглядно продемонстрировала это, закрыв Московский еврейский театр. Официальная причина – нерентабельность и низкая посещаемость театра. Народный артист России Лев Дуров рассказывает: «Когда зрители входили в фойе театра и собирались сдавать верхнюю одежду в гардероб, неизвестные люди в одинаковых костюмах и шляпах молча всех фотографировали. Нетрудно представить себе чувства людей, когда их молча снимают. Зрители просто перестали посещать Еврейский театр из страха».
Затем было опубликовано решение о роспуске ЕАК. В конце 1948-го – начале 1949-го прошли аресты его руководителей и активистов, которых обвинили в буржуазном национализме и контактах с иностранными спецслужбами. Всего по «делу ЕАК» было арестовано 110 человек. Руководители комитета – Лозовский, Маркиш, Квитко, Фефер, Бергельсон, Шимелиович, Юзефович, Гофштейн и др. – были расстреляны 12 августа 1952 г. О ходе процесса и приговоре СМИ не упоминали. По всей стране были закрыты еврейские театры и культурно-просветительские учреждения, перестало существовать еврейское издательство «Дер Эмес». В начале 1953 г. по «делу врачей» был арестован двоюродный брат Михоэлса Мирон Семенович Вовси – крупный ученый, академик Академии медицинской наук, генерал-лейтенант медицинской службы.
Долгие годы имя Михоэлса в СССР почти не упоминалось. Ситуация изменилась только с началом перестройки. По решению ЮНЕСКО в 1990 г. отмечалось 100-летие со дня рождения великого актера. На доме, в котором он родился, установлены две мемориальные доски. Его именем названы улицы в Даугавпилсе и Минске, культурный центр в Москве, а также ряд театральных фестивалей.
Как-то Михоэлс сказал жене: «Когда меня не станет, выпей рюмку водки без слез. Не позволяй слез никому. Жизнь должна торжествовать над смертью. Не давать ей ходу, проклятой!» Сам Михоэлс свою смерть победил.

Леонид СИВАКОВ
Galina Orlova
 
Сообщения: 1137
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 11:06

След.

Вернуться в Еврейское местечко

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2

cron